С мягким шорохом падали на землю новые витки стружки. Одна, вторая, третья... Василич усмехнулся, по-прежнему не отрывая глаз от будущей ложки, и сказал совершенно спокойно:
— Что мог, в том сомнения нет. Да только кто бы тебе позволил?
— Опять про волю Божью говорить будешь?
Василич отложил чурбачок на ступеньку, стряхнул с колен стружку, и, наконец, поднял на меня взгляд. Не мрачный, как обычно, а спокойный и уверенный. Взгляд человека, скинувшего с плеч тяжкий многолетний груз.
— Не в том дело. Но ты другой, Максим, тебе нас не понять. Кабы хотел, я бы сам тебя попросил. Не дурак ведь.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но Василич предупредительно поднял ладонь.
— Молчи уж, юродивый. И себя винить не вздумай. То мой выбор был, и мой крест.
Стёпка испуганно смотрел то на деда, то на меня, но сказать так ничего и не решился.
Ночью мне не спалось. Я лежал на лавке у теплой стены, накрывшись тулупом, и смотрел в потолок. Снаружи продолжал завывать ветер, суля скорые первые морозы. Да и в сенях становилось холодновато даже для меня, скоро придётся-таки перебираться внутрь, в избу. Не люблю духоту, но выбор невелик.
Вечером мы с Никитой снова обошли дворы. Новых заболевших за день не появилось. Анне Фёдоровне пока не стало лучше, но и хуже тоже — Никитины знания и умения, как ни крути, тоже не были совсем уж бесполезными. У меня даже появилась робкая надежда, что всё может закончиться благополучно. А скоро Покров — Фёдор с Марьей жениться будут...
На улице раздался громкий удар. Громыхнули ворота. Ещё удар, ещё и ещё. В конюшне тревожно заржал Рыжик. Приоткрылась дверь, в сени выглянул заспанный Василич:
— Слыхал? Кого там ещё нелёгкая принесла...?
Я откинул тулуп, быстро сунул ноги в сапоги, и, на всякий случай, вытянул из-под лавки посох.
— Не высовывайся, я посмотрю, — бросил через плечо Василичу и кинулся к двери.
Раздался ещё один лязгающий удар в ворота, и знакомый голос зашёлся в надрывном хриплом крике:
— Макси-им! Макс-им, помоги! Марья умирает!
Глава 25
Они стояли за воротами, в лунном свете с неожиданно прояснившегося ночного неба, все пятеро: Андрей Яковлевич, Борис с Иваном, и Фёдор Григорьев с братом Степаном-большим.
Андрей Яковлевич держал на руках дочь.
Фёдор рванулся ко мне, вцепился в плечи, забормотал безумно:
— Максим, Марья моя помирает, спаси, Христом богом молю, спаси!...
Я опешил на мгновение... затем скомандовал:
— В избу неси!
В сенях я бросил на пол тулуп с лавки:
— Клади.
Василич заохал, закрестился:
— Господи, помилуй...
— Василич, неси лучину, сколько есть. Свет нужен.
Андрей Яковлевич бережно опустил Марью на тулуп. Она свалилась, словно куль с мукой, мягко, безвольно. Без сознания. Или...
Василич торопливо зажигал лучины одну за другой. В сенях становилось светлее.