Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.
— А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... — я заштриховал прутиком овал, — тоже. Сможет кто выточить такое?
Голова пожал плечами.
— Любому ложкарю минутное дело.
К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.
Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных — ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше — в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.
Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.
Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих — не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:
— Есть будешь?
Я покачал головой.
— Не, спасибо...
Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.
— Что, плохо дело?
— Угу, — ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.
Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:
— Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.
Глава 24
Спустя девять лет после пожара, устроенного Девлет-Гиреем, Москва снова полыхала. Но в этот раз огонь уничтожал не избы, палаты, амбары и конюшни. Пламя лихорадки пожирало человеческие тела.
Со дня Воздвижения прошла седмица. Два дня назад сыновья Андрея Яковлевича с моего дозволения покинули слободу и вышли в город, чтобы разведать обстановку. А обстановка в Москве была страшная.
Болели все, от мала до велика, при этом продолжали ежедневно посещать службы в надежде вымолить прощение и исцеление. Разумеется, ни о каком прекращении распространения вируса в таких условиях речи быть не могло. Больше того — назавтра те, кто ещё мог, собирались пойти крестным ходом с недавно обретённой Казанской иконой Божией матери, и я с ужасом ждал последствий. Люди гибли десятками. Тела вывозили за город, хоронили в общих могилах-скудельницах, там же и отпевали всех разом.
Такие жуткие вести принесли Иван и Борис, после чего покорно отправились отбывать трёхдневный карантин в свою клеть с отдельным входом. Я наконец-то научился их различать: Борис повыше и с темной бородой, Иван пониже, но шире в плечах, и почти всегда молчит.
В нашей слободе, благодаря своевременным мерам по изоляции больных, ситуация оставалась пока более-менее стабильной. Течение заболевания оказалось привычным: острое, ярко выраженное, с резким началом, очень высокой лихорадкой, сильнейшей головной болью и изнуряющим кашлем. Длилось в общей сложности около пяти дней, оставляя после себя страшную слабость в мышцах. Первые заболевшие уже поправились, новые сидели по домам, отпаивались липой и мёдом. Насчитывалось их сейчас два десятка, преимущественно пожилые, и мы с Никитой дважды в день обходили их, проверяя состояние. Никите на второй же день изготовили такой же деревянный стетоскоп, и я объяснил ему, как аускультировать сердце, лёгкие, и на что именно обращать внимание. Сотрудничество с Никитой-зелейником оказалось очень продуктивным и взаимовыгодным: я научил его физикальному осмотру пациента, а он каждый день рассказывал мне о полезных свойствах трав, коих знал несчётное множество, и способах их применения.
Возраста слободского зелейника Никиты Романовича я не знал. Спрашивать было неловко, а по виду определить не выходило по двум причинам: во-первых, старели здесь рано, а, во-вторых, все до одного мужчины носили густые бороды. Для себя я решил, что ему где-то между тридцатью и сорока годами.
Был Никита невысок, сух, светловолос и светлобород. Любил пошутить, но делал это всегда с абсолютно серьёзным выражением лица, обладал цепким умом, быстро соображал. Поначалу я опасался, что зелейник увидит во мне соперника, претендующего на его место, но быстро понял, что ошибся: Никита сразу же смекнул, что сотрудничество принесёт обоим больше пользы, чем соперничество, чрезмерной гордости не выказывал, и вообще оказался на редкость приятным человеком. Словом, напарник, что надо.
Родителей, как это тут часто бывало, Никита с малолетства не знал, вырос с бабкой, которая хлебному делу научить его не могла, и научила тому, что знала сама — травам и знахарству. Тем он и жил сейчас, не богаче других, но и не беднее, имел жену и маленькую дочь. Дело своё знал на славу, и пользовался в слободе заслуженным уважением. В арсенале у Никиты травы имелись на самый разный случай: от несварения, от головной боли, от мужского бессилия и женской пустопорожности, от сердечной тягости и от бессонницы. Никак не мог зелейник только против одного подобрать заветный рецепт: не поддавались ему остеоартрозы, артриты и радикулиты, а уж пекари и тестомесы этим страдали почти поголовно.
Нынешним утром нам с Никитой предстояло обойти десяток дворов с уже известными больными, и по-быстрому заглянуть в остальные: нет ли у кого кашля или лихорадки? Поначалу Никита предлагал разделиться, чтобы экономить время, но я подумал, и отказался.
— Вместе будем. Я тут человек новый, пришлый, не все мне будут верить. Без тебя никак.
О том, что Никита по неопытности мог пропустить что-то, требующее внимания, я, само собой, говорить не стал.
Первый двор находился в самом начале слободы. Взрослых тут жило двое, детей — столько же, и старая бабушка Анна Фёдоровна. Взрослые уже благополучно переболели, детей хворь, по счастью, вовсе не зацепила, а вот старушка никак не могла выкарабкаться — продолжала лихорадить, невысоко, но стабильно.
Никита уже ждал меня у ворот, и выражение лица его меня насторожило.