— Заходил уже, что ли?
— Угу.
— И?
Никита недовольно пожал плечами.
— Не пойму. Что-то не так. Зайди, сам послушай.
Я быстро пересёк двор и вошёл в избу.
Анна Фёдоровна сидела на лавке в стены, рядом с ней с тревожными лицами стояли сын и его молодая жена. Увидев меня, старушка всплеснула руками:
— Господи, помилуй, второй примчался! За что же мне, старой, внимание такое...
На последние слова дыхания ей едва хватило, она начала хватать воздух ртом, наклонилась вперед и упёрлась морщинистыми руками в колени — положение ортопноэ, признак дыхательной недостаточности. Плохо.
В избе было душно натоплено.
— Никита, распахни дверь настежь, — бросил я за спину, и пояснил непонимающим родным: — Воздух свежий нужен. А ей рубаху поднимите, надо послушать.
Я наклонился и приложил стетоскоп к спине Анны Фёдоровны. Дыхание шумное, неглубокое, частое. Явных хрипов нет, но в нижних отделах с обеих сторон звук глухой, слабый, далёкий, будто сквозь толстое одеяло. Двусторонняя пневмония... Не обошлось-таки.
Продолжая делать вид, что аускультирую лёгкие, я приложил пальцы к коже старушки, и поделился с ней живой, стараясь направить голубые ручейки прямо в очаги воспаления, чтобы уменьшить отёк и усилить её собственный иммунитет. Инфекцию не уничтожить, но хоть что-то. С Божьей помощью...
Стетоскоп отправился за пазуху. Я медленно выпрямился, и жестом показал Никите выходить на улицу.
— Плохо дело. Пневмония. Ей нужно что-нибудь для кашля, размягчающее, и... — я развёл руками, понимая свою беспомощность, —... и что-нибудь такое, укрепляющее... Подберёшь?
— Пневмония... — медленно повторил Никита, пробуя на вкус незнакомое и страшное слово. — Это что такое?
— Это когда болезнь в самую глубину лёгких проникает... Отравляет и дышать нормально не даёт. А ежели с кашлем гниль пойдет жёлтая или зелёная, а человек старый или слабый...
Я махнул рукой. Никита медленно, с пониманием, кивнул.
— Видал такое. Лечится?
Я как-то кривовато усмехнулся.
— Лечится... Коли снадобье подходящее есть.
— Сложное снадобье? Рецепт знаешь? Сготовить можешь?
Ответить мне было нечего. Никита подождал, не сводя с меня цепкого взгляда, понял всё по лицу, и мрачно сказал:
— Понятно... Травы я подберу, есть нужные.
— Давай прямо сейчас, Никита, живой ногой. Остальные дворы я сам обойду.
Никита пожал плечами и быстрым шагом направился в сторону своего двора, где в отдельной клети хранил сотни пучков и связок засушенных трав и готовые снадобья. Пусть так. Поможет ли что-то из этого Анне Фёдоровне? Одному Богу ведомо. Но никто не сможет сказать, что мы с Никитой не сделали всё возможное.
В других дворах, слава Богу, всё было более-менее благополучно. Больные строго выполняли наши предписания и понемногу, но уверенно, шли на поправку. После обхода я снова забежал к Анне Фёдоровне, убедился, что Никита всё выполнил, ещё раз объяснил ей самой и родным, что и как делать дальше, и отправился в церковь к отцу Михаилу. Мне требовался совет.
На пустынных холодных улицах слободы и за её пределами не было ни души. Не слышно было голосов, не звенели колодезные цепи, не скрипели ворота, лишь изредка жалобно тяфкали страшные дворовые псы, не понимающие, отчего вдруг привычная жизнь остановилась. Не приходилось ни с кем здороваться, раскланиваться и говорить о погоде, так что до церкви Рождества Богородицы я добрался быстро.
Отец Михаил жил тут же, в небольшой клетушке, пристроенной к задней стене. Я подошёл к двери и решительно заколотил кулаком.
— Отче! Отче Михаил!