— Так я и знал!
Снежана с удивлением всмотрелась в дерево с уныло обвисшими ветвями, пожелтевшей и осыпавшейся хвоей. Все украшения исчезли, а снег вокруг елки растаял и осталась лишь размокшая черная земля.
Ян сразу распознал следы магии Сэйд и собственной сестры, которые, впрочем, уже спешили ему навстречу. У лесовицы, уставившейся на Снежану, лицо было перекошено яростью, Кайса же смотрела на брата и обиженно, и робко.
— Что она здесь делает? — крикнула Сэйд. — И ты проваливай, раз предал нас, оставайтесь там, где кувыркались весь вечер! Здесь не дом свиданий с человеческими девками!
— Вот это скажи своим собратьям! — усмехнулся Ян. — А еще ответь, по какому праву вы портите людям праздник? Постояльцы-то чем виноваты?
Сэйд хотела что-то ответить и сжала руку Кайсы, которая уже рвалась навстречу брату. Но тут из-за угла вышел Хейкки и направился к Яну так быстро, как только мог с больной ногой. Сату шла за ним, чуть отставая, ее лицо было бледным, зеленые глаза тревожно блестели.
— Здравствуй, молодой Велхо, — сказал он спокойно, — и тебе доброго вечера, дева. Не беспокойтесь, эти две красавицы сейчас наведут порядок, и елка станет краше прежней. А своему сыну я уже задал взбучку, сидит теперь тише воды ниже травы.
— Трусишка Илмари, — тихо съязвила Сэйд, но домовой, и бровью не поведя, добавил:
— А нам с тобой, Ян, стоит поговорить серьезно.
— Конечно, я готов, — ответил Ян, крепче сжав ладонь Снежаны. Но Сату поманила девушку к себе и сказала:
— Твоей подруге, Ян, лучше остаться здесь, будем все вместе наряжать елку. Не бойся, за порядком я присмотрю!
— Можно? — тихо спросила девушка у Яна, и он кивнул. Рядом с домовинкой Снежана была в безопасности, да и обе ревнивицы заметно успокоились.
Хейкки тем временем привел Яна на кухню и выслушал все, что тот узнал от Снежаны. При упоминании Северного Старца домовой тихо промолвил:
— Да уж, эту встречу я вовек не забуду! Может, Старец и пощадит тебя за заслуги предков, но чего ты намерен добиться? Если он отпустит твою Снежану, то погибнет другая девушка, а ее родители с братцем так и будут бесчинствовать. И ты уверен, что она в последний момент не переметнется на их сторону?
— Уверен, — заявил Ян. — А что до других жертв… Я постараюсь на этот раз переломить ход вещей, а потом… Неужели нельзя искоренить этот дикий обычай? Пусть все духи добывают себе пищу охотой, а не получают на блюдечке, в этом будет хоть какая-то справедливость!
— Ох и мечтательный же ты! — невесело улыбнулся Хейкки. — А справедливо ли, если вместо одной принесенной в жертву девушки Старец сожрет пять или десять пойманных людей? Он ведь и больше может! Так что нет никакой справедливости, Ян, но вот любовь есть! И тут я ничем тебе возразить не могу: ради Сату сам костьми бы лег.
— Ты вправду меня не осуждаешь? — робко спросил Ян.
— За что? Из-за нашей лисицы? — прищурился домашний дух. — Да выбрось из головы, будто ты в чем-то виноват! Ты человек, Снежана человеческая девчонка, и все это правильно. Когда буря внутри уляжется, Сэйд поймет и еще станет тебе толковым помощником и другом. Впрочем, ты и сейчас можешь взглянуть!
Хейкки поманил Яна к окну, и тот увидел, как елка вновь осветилась волшебными огоньками, отражающимися в стеклянных шарах и крупинках нового снега. И алая звезда вернулась на место, подбадривая своим светом и маня к потустороннему неискушенных новичков.
А Сэйд и Кайса еще сохраняли суровый и недоверчивый вид, но Снежана явно их не боялась и с детской радостью любовалась елкой. Сату наблюдала за ними с улыбкой, и заметив Яна за окном, одобрительно подняла большой палец вверх.
Глава 10
В сопровождении Хейкки и Сэйд Ян доехал на отцовской машине до леса, в котором, по словам Снежаны, жрецы всегда оставляли девушек. Сама она сидела рядом с ним и с тревогой глядела в окно, будто ожидала увидеть разъяренных родителей.
Сэйд наматывала рыжие пряди на свои пальцы и шепотом проговаривала какие-то заклинания. Яну казалось, что она пошла с ними из жажды приключений, а не ради Снежаны, но зная ее отчаянный нрав и смелость, он был искренне рад и такой подмоге.
Спокойнее всех выглядел Хейкки, и Ян мог только гадать, что творилось у него внутри. Но положа руку на сердце, юный колдун понимал, что без поддержки домашнего духа сейчас умирал бы со страху. Лес казался ему беспросветной пещерой, а комья снега и ледышки на деревьях — острыми древними сталактитами. И воздух, пронизанный напряжением, будто вытягивал из него молодые силы и соки, чтобы напитать грозных богов зимы.
Хейкки протянул ему пакетик с сухими травами и посоветовал принять, как только сознание начнет затуманиваться.
— А может, обойдется? — неуверенно спросил Ян, боясь показать, что ему все-таки страшно. Само по себе воззвание к Северному Старцу не было таким уж опасным, многие шаманы молились ему в солнцестояние и в канун Нового года, потому что всем верховным богам положено выразить уважение. Те могли одарить в ответ своей благосклонностью, но заранее на это не стоило рассчитывать. А в истинном обличье показывались людям крайне редко, по мотивам, известным лишь мирозданию.
Но как Старец отнесется к дерзкой просьбе отменить обряд и отпустить девушку? Ян не сомневался, что кто-то пострадает, и надеялся лишь отвести беду от Снежаны и своего постоялого двора.
Прибыв на место, Ян стал быстро разводить костер, затем достал из машины старый бубен, доставшийся Илье от предков, — на его поверхности, по слухам, еще оставались следы человечьей крови. Снежана присела у костра, наблюдая за ним, а духи держались вблизи, чтобы делиться с проводником энергией и прикрывать от опасности.
Ян стал проговаривать руны, касаясь пальцами бубна, и в лесу послышался легкий звон, как от множества пастушьих колокольчиков. Иней бесшумно осыпался с деревьев, ветки перестукивались от слабого ветерка, лунный свет заливал колдовскую чащу, так что молодой шаман видел каждый след зверя или нежити.
Затем он начал ударять все сильнее, снег стал падать большими хлопьями, а ветер набирал мощь и превращался в настоящую метель. Лесные тропы терялись под сугробами, деревья окутывались белым кружевом, и только костер продолжал гореть. Временами Ян поглядывал на девушку — она сидела прямая и неподвижная, без прежнего страха и смирения, и вдохновенно смотрела ему в глаза.