Крис убрал камень в мешок.
Не сейчас. Если он достанет его снова, то уже не остановится. А здесь, в звериной вони, над свежей тушей серяка, искать прорыв было глупо и опасно.
От этого хотелось сразу достать камень обратно.
Крис не стал. Утренний заход, ради которого он ночевал в руинах, уже сорвался. Теперь надо было выйти, пока день не поднялся высоко, а руки ещё слушались.
У туши он первым делом сжал правую ладонь, проверяя шрам. Кожа отозвалась только болью от царапин; от серяка больше не тянуло ни теплом, ни чужой силой. Всё, что успело перейти к нему, оборвалось вместе с последним дыханием зверя.
Целиком серяка было не унести, да и волочить тушу к деревне значило самому вывести людей к запретному ходу. Крис взялся за работу как умел: распорол шкуру по брюху, снял с боков и плеч столько, сколько мог унести, потом срезал мясо с задней ноги и вдоль хребта. После щелевика руки слушались лучше, но до настоящей разделки было далеко. Нож то уходил слишком глубоко, то вяз в жилах, пальцы немели, а кровь и звериная вонь быстро забивались в горло.
Когда он закончил, предплечья гудели почти так же, как после боя. Перед уходом пришлось ещё раз подняться в закуток: забрать флягу, мешочек с припасами и тряпку, которую он убирал перед спуском. Наверх Крис лез медленно, на упрямстве и злости. Колено дрожало на каждом выступе, бок ныл, а внизу, в дальнем дворе за завалом, серяк уже не был врагом — только тяжёлой серой тушей, от которой надо было успеть уйти.
Теперь у Криса были шкура, мясо, камень и слабый внутренний отклик, оставшийся после чужой Ци. Он не делал боль легче, но держался у самой границы шестого слоя и не давал спутать себя с обычной усталостью.
К огородам он выбрался поздним утром. Солнце уже поднялось над крышами, в деревне начинался обычный день, и это было хуже темноты: любой, кто обернётся не вовремя, увидит кровь на рукаве, серую шкуру на плече и поймёт достаточно.
Крис пошёл не прямой тропой, а вдоль задних плетней, где тени от сараев ещё держались у земли. Шкуру он стянул ниже, прикрыл мешком и всё равно чувствовал себя так, будто тащит через всю деревню не добычу, а улику.
У плоской плиты за огородами, где они договаривались встретиться, ждал Барт.
Он не сидел спокойно. Ходил вдоль плиты, пинал носком сухие комья земли и то и дело смотрел в сторону руин. Когда увидел Криса, сразу шагнул навстречу, но почти тут же замедлился: заметил кровь на рукаве, серую шкуру на плече и то, как Крис бережёт правый бок.
— Я уже думал, не идти ли за тобой, — сказал он вполголоса. — Сильно досталось?
— Приложило как следует, но кости целы. До дома дойду.
— Тогда мешок давай.
Крис хотел отмахнуться, но Барт уже забрал у него флягу, мешок и кусок мяса, оставив только шкуру.
— Что тебя так задержало?
Крис перевёл дух.
— За завалом на меня серяк вышел. Там дальше идёт ещё один двор и старые служебные ходы. Он успел лечь под выходом, пока я наверху выжидал. Пришлось сперва его валить, потом уже снимать шкуру и мясо.
Барт остановился совсем.
— Погоди. Серяк? Там, в ближних руинах?
— Не у самого входа. Но сидеть так близко ему нечего.
— И ты один на него вышел.
— А у меня был выбор? Он мне дорогу к выходу перекрыл. Либо я там сижу дальше до темноты без воды, либо пробую выйти.
Барт коротко выдохнул сквозь зубы и снова оглянулся на деревню.
— Ладно. Всё остальное потом. Сейчас пойдём через огороды.
Барт кивнул на шкуру у Криса на плече.
— Такую ношу один любопытный взгляд запомнит надолго. А там и кровь заметят, и остальное додумают.
Они пошли вдоль огородов, держась за плетнями и сараями. Барт шёл первым, выглядывал за углы и дважды останавливал Криса жестом, когда на соседней улице скрипела телега или хлопала калитка. Один раз пришлось переждать за поленницей, пока мимо прошла старуха с пустым ведром. Крис стоял, прижав шкуру к груди, и чувствовал, как засохшая кровь стягивает кожу под рукавом.
К дому они подошли со стороны заднего навеса.