— Я уже сказала, я помогу, чем смогу, — тихо ответила я. — Идти мне всё равно некуда.
Фенрир замер. Что-то в его позе изменилось — напряжение спало, плечи опустились. Он закрыл глаза на секунду, будто принимая неизбежное.
— Фенрир, — мягко сказала Перхильда. — Возможно, у тебя будет больше шансов убедить его, если он увидит её. Мы для него никто, а вот к людям он более расположен.
Он открыл глаза. Взгляд его был тяжёлым, усталым, но решительным.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но когда мы приедем, ты будешь слушаться меня во всём. Каждое слово. Каждый приказ. Поняла?
— Да, — кивнула я.
— И сначала завтрак, — добавил он, и в его тоне снова появилась привычная грубоватость. — Я не поеду никуда натощак.
Перхильда улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему, тепло.
— Я приготовлю что-нибудь укрепляющее.
Она развернулась и направилась на кухню, оставив нас вдвоём.
— Ты сумасшедшая, — сказал он наконец.
— Знаю, — ответила я. — Но, кажется, в этой компании это обязательное условие.
Уголок его губ дрогнул.
17
Машина Фенрира — старый, но ухоженный внедорожник — глухо урчала, взбираясь по горному серпантину всё выше и выше. Деревня Штайндорф давно осталась внизу, затерявшись в дымке долины. Асфальт кончился ещё полчаса назад, теперь под колёсами хрустела промёрзшая грунтовка, а потом и вовсе началась лесная колея, ухабистая и скользкая. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном меняется пейзаж. Деревья становились ниже, корявее, словно вековым гнётом их пригнуло к земле. Ветви, покрытые изморозью, тянулись к серому небу, как костлявые пальцы.
Мы молчали. Тяжёлое, напряжённое молчание, прерываемое лишь рёвом мотора и скрипом подвески на кочках. В голове у меня крутились обрывки вчерашнего: кровь на чёрном камне, рык существа, падение с обрыва… и его руки, которые держали меня так крепко, будто я была самым ценным, что у него есть. Я украдкой взглянула на Фенрира. Он сидел, уставившись на дорогу, его сильные руки уверенно лежали на руле.
Мне нужно было говорить. Сидеть и молчать в этой кабине, набитой невысказанными вопросами, было невыносимо.
— Перхильда говорила, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Что к людям этот… Бьёрн… больше расположен, чем к вам. Значит, вы… не люди?
Фенрир не ответил сразу. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы на руле, и сухожилия на тыльной стороне ладони выступили рельефными тяжами. Машина медленно ползла вперёд, подпрыгивая на корнях.
— Да, — наконец выдохнул он с усталой, почти безразличной горечью. — Мы не совсем люди. Но мы не трогаем людей, если это тебя успокоит.
Меня это успокоило? Что-то не совсем. Но, кажется, я была уже на той тонкой грани, когда, если бы он сказал, что Дед Мороз существует, я бы поверила.
— И кто же вы тогда? — спросила я, поворачиваясь к нему всем корпусом. — «Не совсем люди» — понятие растяжимое. Глядя на то, какие ужасы творятся в мире, так можно назвать даже стопроцентных людей.
Он на секунду оторвал взгляд от дороги, мельком глянул на меня.
— Хорошо, — сдался он. — Мы нечисть. Если тебе нужны ярлыки. Но мы — добропорядочная нечисть.
Я фыркнула, не удержавшись.
— А такая бывает?
— Если бы мы хотели тебе навредить, — он снова посмотрел на меня тяжёлым и прямым взглядом, — разве не сделали бы это уже? Разве не логично?
Я откинулась на спинку сиденья. В его словах была правда. Он мог. И Казимир мог, и, пожалуй, пытался. И даже Перхильда, наверное, могла. Но вместо этого Фенрир вытащил меня с обрыва, Перхильда дала кулон, а Казимир, слава богу, больше не показывался.
— Справедливо, — согласилась я. — Но я всё равно не понимаю. Зачем ты нанимаешь людей именно в канун этого праздника? Когда всё самое страшное и происходит. Для чего всё это?
Он снова замолчал. Дорога стала совсем плохой, и ему пришлось сосредоточиться, чтобы объехать глубокую промоину. Машина кренилась, я ухватилась за ручку над дверью.