— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?
— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.
— Но почему же он тогда нападает на людей?
— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.
— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?
— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.
— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.
Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.
— Они приносят не только животных, Элинор.
Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.
— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?
— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.
Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.
— А горничная... призрак? — тихо спросила я.
Он резко развернулся ко мне.
— Откуда ты знаешь?
— Я её видела.
Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — удивление, тревога, что-то ещё, чего я не могла понять.
— Она не причинит тебе вреда. Её не нужно бояться.
— Поэтому все девушки сбегали? Они тоже её видели? Или видели монстра?
— Призрак им не являлся. И они не заходили в лес, как я и просил, но... им было не по себе. Они чувствовали, видели краем глаза нечто необъяснимое. Обычно после праздников они собирали вещи и уезжали, не оглядываясь.
— Зачем тогда ты нанимаешь девушек, если тут опасно? — в моём голосе прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная боль.
— Мне была нужна экономка.
— Но это же ложь! Ты не похож на человека, который стал бы подвергать такой опасности невинных людей ради того, чтобы они готовили завтрак и ужин!
Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.
— Просто ты плохо меня знаешь, Элинор.
Осмелев, я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную. Рубашка болталась на мне, как мешок, но я не обращала на это внимания.
— Что ты скрываешь от меня? — прошептала я, глядя ему прямо в лицо. — Вся эта ложь, полуправда... Я имею право знать, во что я ввязалась!
Он сжал зубы, и я увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь — но на этот раз не холодный, а горячий, яростный. Кажется, его поразительно долгое терпение ко мне наконец лопнуло.
— Элинор, сейчас не время. Ты едва стоишь на ногах. Ложись спать. Поговорим завтра.