— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь, сама удивляясь своей наглости. — Я хочу знать всё. И я хочу знать прямо сейчас!
В ответ он не стал ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, поднёс к кровати. Одной рукой он легко парировал мои попытки высвободиться, а другой откинул тяжёлое шерстяное одеяло и уложил на простыни. Затем он склонился так близко, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга.
— Ты будешь спать добровольно, — произнёс он обжигающим шёпотом, — или мне нужно лечь с тобой, чтобы хотя бы на секунду удержать тебя от неприятностей?
Я сглотнула комок в горле, не отводя взгляда. Мои глаза скользнули по его лицу, остановившись на упрямом, твёрдом изгибе губ. Он отодвинулся, дёрнул одеяло и накрыл меня с головой.
— Спи. И не мучай меня больше.
Когда я высунула голову из-под одеяла, то увидела, как он, собрав свою аптечку, тяжёлой походкой направился в ванную, чтобы заняться собственными ранами. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с трепетным светом камина, запахом его рубашки и гудящей, пронзительной тишиной, в которой отзывалось эхо его отчаянной угрозы.
16
Солнце било в глаза, пробиваясь сквозь щели между шторами. Я лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки сознания. В камине давно погасли угли, оставив после себя лишь горстку пепла и лёгкий запах дыма. Я даже не помнила, как уснула — просто провалилась в тёмную, бездонную яму и вынырнула только сейчас, с ощущением, что прошла целая вечность.
Ссадина на боку напомнила о себе тупой, ноющей болью, когда я попыталась повернуться. Не так сильно, как вчера — больше похоже на глубокий синяк, который заживает, но ещё даёт о себе знать при каждом неловком движении. Я приподнялась на локтях, и взгляд упал на стул у кровати.
На нём аккуратно, с почти военной точностью, была сложена моя одежда — чистые джинсы, свитер, даже нижнее бельё. Рядом висела моя новая куртка. Она была просушена, но вид у неё остался плачевный: разорванная в нескольких местах, в грязных подтёках, с оторванной кнопкой. Рядом, на полу, лежала куртка Фенрира — вернее, то, что от неё осталось: клочья толстой ткани, мех, вылезающий клочьями из разорванных швов.
Я натянула свои вещи. Тело отзывалось болью на каждое движение, но это была хорошая боль — напоминание о том, что я жива. Его рубашка, в которой я спала, всё ещё хранила тепло и запах. Я решила её оставить — надела свитер поверх, и ткань фланели мягко прижалась к коже. Куртку взяла в руки.
Голова кружилась от всего этого безумия. Существо в лесу. Эти культисты. Чёрный камень, который, я могла поклясться, пил кровь. Это не укладывалось в голове. Но боль в боку и рваная куртка на полу были реальнее любых слов.
Фенрир вчера ушёл от ответов. Сказал — спи. А я не хотела спать. Я хотела знать. Почему я здесь? Почему они все здесь? Что за древний договор, который нельзя нарушить? И почему, чёрт возьми, они просто не уедут отсюда, если тут так опасно?
Казимир… При одной мысли о нём по коже пробежал холодок. Он определённо был не в порядке. А Перхильда? Странная, с мудрыми глазами. Она не казалась опасной, но в этом доме нормальных не было. Как тут можно быть нормальным, когда за стенами бродит нечто, а по коридорам ночами ходит призрак? И я совсем не хотела знать, кого ещё сюда могло привести.
Я вышла из комнаты. В доме было тихо. Только где-то вдали капала вода — наверное, с крыши, подтаивая на солнце. Я двинулась в сторону гостиной, и по пути меня настигли голоса. Негромкие, но напряжённые. Спор.
Я замедлила шаг, прижавшись к стене у поворота. Они не видели меня.
— Нельзя, Фенрир. Ты слишком рискуешь. — это был голос Перхильды. Твёрдый, без обычной слащавой нотки.
— Я должен. Быстро туда и обратно. — а это точно Фенрир. Грубовато, как всегда, но в его тоне слышалась усталость.
— У нас была договорённость. Если кто-то не может приехать — он заботится о себе сам. Мы все связаны одним правилом. Ты его нарушаешь.
— Ты сама видишь, что происходит! — голос Фенрира сорвался на полтона выше. — С таким раскладом я сомневаюсь, что вообще кто-то ещё приедет в этом году. Мартин разбудил его раньше срока! Он голоден и зол, и ты знаешь, что будет дальше!
— Он и так никогда не приезжает, — парировала Перхильда. — Он прекрасно справляется один. Все эти годы справлялся.
— Было! Но сейчас всё иначе! Мартин не понимает, что творит! Он думает, что сможет это контролировать, но так не работает! Никто не может его контролировать, ты знаешь это лучше всех!
Между ними повисла тяжёлая пауза. Я затаила дыхание, прислушиваясь к каждому слову.
— До Йоля осталось пара дней, — наконец сказала Перхильда, и в её голосе появились нотки уступки. — Нам нужно просто продержаться до кануна. Потом он впадёт в спячку, и мы что-нибудь придумаем.
— Придумаем? Что? — Фенрир рассмеялся, и это был сухой, безрадостный звук. — Мы не можем уехать, Перхильда. Ты знаешь, почему. Эти стены, этот лес — они держат нас здесь.
Моё сердце колотилось так громко, что казалось, они вот-вот услышат. Я сделала шаг вперёд, стараясь ступить тише. Но скрип половицы под ногой прозвучал, выдав меня.
Фенрир замолчал на полуслове. Потом тихо, без эмоций, произнёс:
— Хватит подслушивать, Элинор. Я знаю, ты там.
Я выдохнула. Не стала изображать невинность — вышла из-за угла и остановилась в проёме. Они оба смотрели на меня. Перхильда, укутанная в свою шаль, сидела в кресле у холодного камина. Фенрир стоял перед ней, широко расставив ноги, руки скрещены на груди. На нём была свежая рубашка, но под ней угадывались контуры бинтов.
— Я хочу знать, что здесь происходит, — сказала я прямо, глядя ему в глаза.