Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю — двадцать. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.
Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?
Я дожевал хлеб. Тело успокоилось — три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.
Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite — ешьте, Noli — нельзя, Арн — имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя — куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, — её значение пока не понял.
Начало обучению положено.
К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному — верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.
С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега — слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии — с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.
Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая — её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.
Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги — один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других — только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно — на тела и силуэты.
Рудольф оказался рядом.
— Спартак, — сказал он тихо. — Всё ещё продолжается.
Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы — одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.
Красс приказал распять шесть тысяч человек (бывших восставших рабов) на крестах вдоль Аппиевой дороги. Чтобы помнили. Чтобы следующий бунтарь увидел, чем бунты заканчиваются.
Я стоял у борта, повторял в уме цифру «шесть тысяч» и чувствовал запах.
Цифра — это одно, запах — совсем другое. Расстояние между известной мне цифрой, и запахом, который я чувствовал прямо сейчас — два тысячелетия.
Рудольф молчал. Тёр ноготь.
Над крестами кружили птицы и мухи.
Запах всё не исчезал.
«Это не Аппиева дорога, — подумал я. — Увидеть Аппиеву дорогу с берега нельзя. Да и восстание Спартака подавили четыре года назад. А эти кресты поставили недавно: запах гниющей плоти ещё не выветрился».
Не шесть тысяч крестов. Но тоже много: не меньше сотни распятых. Кто они? Последователи Спартака? Или эти рабы провинились иначе? Корабль двигался вдоль берега, но кресты на берегу всё не заканчивались.
Слишком круто для исторической реконструкции. Настоящая история. Только теперь она была для меня не прошлым, а настоящим.
Глава 2
На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?
Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт — уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.
Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.
Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.
Пару минут я прислушивался к плеску волн.
Задумался. Прикинул свои активы.
Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.
Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом — предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.