— Знаешь куда нас везут? — спросил он.
Я покачал головой.
Рудольф опустил взгляд и заговорил — тихо, по-немецки. Капуя. Он слышал в порту — нас везут туда. Говорил Рудольф спокойно, краем глаза смотрел на меня, будто проверял мою реакцию.
«Капуя». Я повторил про себя это слово. Капуя — город в Италии. Латынь, парусный корабль, охранник с факелом и с мечом.
Я пробежался взглядом по наряду своего собеседника. Промелькнувшая в голове мысль показалась мне фантастической. Но я тут же напомнил себе: а чужое тело — это не фантастика?
Сказал:
— Рудольф. Какой сейчас год?
Я договорил — лишь после этого сообразил: спросил по-немецки. Причём, произнёс я вопрос с тем же акцентом, с каким говорил Рудольф. В школе мне преподавали иной немецкий.
Я кашлянул. Подумал: «Что ещё я получил в наследство от прошлого владельца тела?»
Рудольф поднял взгляд.
— Сейчас год консулов Глабриона и Пизона, — сообщил он. — Так говорили в порту.
Как? Год Глабриона? Я снова посмотрел по сторонам: на одежду других пленников, на охранника. Историческая реконструкция? Прошлое? Рим?
Историческую хронологию я примерно помнил по событиям. Но имена чиновников в голове не держал — я историк-любитель.
Пришлось считать от другого конца: Помпей получил командование против пиратов в 67-м — в год Глабриона. Помпей воюет… сейчас? Значит… сейчас шестьдесят седьмой год до рождества Христова?
«Капуя».
Я огляделся. Все пленники в трюме — мужчины. Молодые. Ни женщин, ни стариков. «Людус» — это слово, которым римляне называли свои гладиаторские школы, пришло само, словно вывод. Молодые мужчины, их везут в Капую. Они будущие гладиаторы? То есть… мы.
История Древнего Рима была моим давним увлечением — ещё со студенческих лет, задолго до работы в Херсонесе. Капуя — крупнейший центр гладиаторских школ в Древнем Риме, это я знал наизусть.
Я снова взглянул на своих спутников. Целевой отбор?
Хорошая новость в плохой упаковке. Хорошая: люди гладиаторы иногда доживали до свободы. Плохая: доживали они до свободы лишь иногда.
Пленник? Гладиатор? Древний Рим?
Снова огляделся.
— Сколько нас? — спросил я.
Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?
— Шестеро, может семеро, — ответил Рудольф. — Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.
Я дёрнул руками — снова почувствовал верёвки на запястьях.
Посмотрел на Рудольфа и спросил:
— Как ты попал в плен?
Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?
— Попал в засаду. На переправе через Рейн.
Рудольф потёр ноготь.