Ещё через несколько заходов Крис начал понимать, что тот имеет в виду. Пока он сам тянулся за чужим корпусом, Вир без труда сбивал ему темп. Но стоило раньше выставить остриё в нужную длину, как неудобно становилось уже не Крису, а тому, кто пытался войти.
Когда у него наконец вышло три раза подряд не сорваться раньше времени, Вир коротко кивнул:
— Вот. Теперь уже похоже.
Барт почесал затылок палкой.
— Я с вами скоро начну себя тупым чувствовать.
— Поздно, — сказал Крис.
— Ах ты…
Они ещё погоняли древко до темноты, потом уселись прямо на землю у пустыря переводить дыхание.
Вир первым заговорил, будто продолжал прерванную днём мысль:
— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит.
— Из-за запада? — спросил Крис.
Вир кивнул.
— Не только из-за слухов. Там зверь будто сдурел. Собака теряет след там, где раньше шла ровно. Птица срывается с места без причины. У нас мать половину мазей на западной траве держит, а теперь за частью сборов уже просто не сунешься.
Барт поскреб пыль носком сапога.
— Все про это говорят, а толком никто ничего не знает.
— Потому и мелют, — отозвался Вир. — Если бы кто-то знал наверняка, деревня бы уже или рванула, или выдохнула.
Некоторое время они сидели молча.
Потом Барт всё-таки спросил:
— Ты в охотники точно пойдёшь?
Вир пожал плечами.
— Если будет куда ходить.
Ответ получился слишком простым, и от этого только неприятнее.
После того вечера Крис стал ходить на пустырь не только с Бартом, но и с Виром, когда у того выпадало время. По-настоящему дружбой это ещё не стало, но движение у них постепенно собралось: Барт давил прямотой и упрямством, Вир учил раньше забирать длину и не отдавать человеку удобный шаг, а Крис между ними всё лучше понимал, что именно делает копьё его оружием, а не просто длинной палкой.
Работу с травами он тоже не бросал. Ночи по-прежнему пахли кладовой, пылью и горечью. Сильного корня хватило ненадолго, потом снова пошла обычная сушь, но после той ночи Крис уже иначе чувствовал собственное средоточие: запас держался дольше, и к утру внутри реже оставалась одна пустота.
Прорыва всё ещё не было. Пятый слой по-прежнему сидел впереди тяжёлым, глухим рубежом, но теперь Крис хотя бы понимал, что идёт к нему не вслепую.
Однажды Руг, забирая у него копьё на быструю проверку, покрутил древко в ладони и коротко сказал:
— Уже не болтается.
Сказано это было про копьё, но Крис всё равно почему-то принял и на свой счёт.
В тот вечер, когда он шёл домой через темнеющую улицу, за спиной ещё держалось приятное утомление после работы с древком, а в пальцах оставался слабый горький след от перебранной днём суши. И впервые за долгое время ему показалось, что жизнь всё-таки не только отнимает. Медленно, неохотно, по крохе, но что-то своё она ему тоже отдаёт.
Но долго это чувство не продержалось. Уже через несколько дней запад снова напомнил о себе.