Крис тоже тянул свою часть. Просто о ней почти никто не знал: ни о травах под доской, ни о том, что тело уже понемногу меняется.
На третий месяц без Дарна он стал замечать ещё одну вещь: люди вокруг уже не ждали вместе с ними, а начинали пересчитывать их отдельно.
У колодца говорили не “когда Дарн вернётся”, а “если”. Горн дважды спрашивал не про ряд, а про то, кто сейчас от дома подтверждает квоту. У зерновой лавки Крис однажды услышал обрывок разговора, где прозвучало “временно” и “до решения”.
В тот вечер Мира сама сказала за столом:
— Завтра меня вызывают.
Крис поднял голову.
— Куда?
— В совет.
Она говорила ровно, но слишком уж ровно.
— Зачем?
— Затем, что им надоело ждать так же молча, как ждали мы.
Кеш перестал жевать, Сая нахмурилась.
— Они что, хотят забрать дом?
— Пока нет, — сказала Мира.
Это пока повисло между ними хуже любой прямой беды.
После ужина Крис вышел во двор с копьём, но тренировался плохо. Тело делало, что велели, а голова всё время возвращалась к завтрашнему дню. Он дважды полез грудью раньше наконечника, трижды сорвал левый шаг и в конце концов опустил древко раньше, чем разрешил бы себе в другой вечер.
Потом сел у стены, достал один горький стебель и долго держал его между пальцами, не пытаясь сразу тянуть из него Ци.
За перегородкой шуршала Мира. Кеш что-то тихо спрашивал у Саи. Тёплая ночь стояла неподвижно. Всё ещё держалось. Но уже не как дом, который просто живёт, а как вещь, которую слишком долго несут на весу и вот-вот будут вынуждены поставить на чужой стол.
На следующее утро Мира ушла в совет, а Крис весь день ждал, даже когда работал в поле и делал вид, что думает о земле.
Вернулась она только к вечеру, и в руках у неё был сложенный лист с печатью.
С порога она ничего не сказала, только положила бумагу на стол, сняла платок и села так тяжело, будто весь день таскала не слова, а камни.
— Что там? — спросил Кеш.
— Завтра узнаем.
— Почему завтра? — нахмурилась Сая.
— Потому что такие любят сначала писать, а потом приходить и повторять вслух то же самое, — сказала Мира.
Больше в тот вечер она почти ничего не сказала, и от этого стало только хуже.
Человек от совета пришёл на следующий день после полудня. Стук был не сильный и не злой. Просто официальный. Так стучат люди, которым не нужно, чтобы их любили.
Крис открыл.
На пороге стоял мужчина лет сорока, может, больше, с узким лицом и слишком ровно подстриженной бородой. Одет небогато, но чисто: светлая рубаха, тёмный жилет, пояс с деревянной трубкой для бумаг. На груди маленький знак совета Карш-Заката — круг с четырьмя короткими лучами.
После вчерашнего листа Крис почти не удивился.