А потом без замаха ткнул Криса пальцами под затылок — не сильно, но достаточно, чтобы тот сразу выпрямился.
— Умею, — сказал он. — Сейчас уже терпимо.
Крис фыркнул, сам не зная, злиться ему или всё-таки усмехнуться.
— Щедрость невиданная.
— Не наглей.
Рейн уже повернулся к сараю, но всё-таки бросил через плечо:
— Ровнее держишь, чем неделю назад.
Вот это Крису почему-то и запомнилось сильнее всего. Не поддёвка даже, а то, что Рейн всё это время всё-таки смотрел.
С медитацией было почти так же. Ци шла ровно, четвёртый слой держался, а выше, у стыка за теменной жилой, всё ещё лежало то самое узкое, глухое место. Крис не рвал нить вперёд, как рвал бы раньше. Теперь он просто подводил её к упору и держал там, пока не тело не начинало сводить судрогой. Иногда ему казалось, что он только зря упрямится. Иногда — что именно эта тупая, ровная работа и есть сейчас единственная нужная ему вещь.
Иногда, уже после медитации, он сидел у стены дольше обычного и слушал двор. Не звуки даже, а то, как они изменились. Раньше в это время почти всегда находилось что-нибудь дарновское: шаг у калитки, сухой стук копья о стену, ремень, брошенный на крюк, короткое слово Рейну через двор. Теперь вместо этого были шорох метлы в руках Миры, далекий лай, скрип ведра и ночной ветер в щели забора. Дом пока держался. Но держался уже не тем весом, к которому все привыкли.
На четырнадцатый день Дарн не вернулся.
Утром никто этого не сказал вслух. Вот что Крис запомнил сильнее всего. Не крик, не тревогу, не разговор за столом, а это молчание. Все знали, какой сегодня день, и всё равно держались так, будто день как день.
Мира поставила кашу. Кеш ел слишком быстро и несколько раз смотрел на дверь. Сая спросила, можно ли после работы зайти к Лине, и получила обычное «если всё сделаешь». Рейн зачем-то проверял ремень на сумке, хотя сумка ему в поле была не нужна. Пальцы у него двигались медленно, аккуратно. Слишком аккуратно.
Дарн сказал две недели — две недели кончились сегодня.
Но утро не обязано было сразу принести человека к двери. Он мог вернуться к полудню. К вечеру. Ночью. Мог задержаться из-за ветра. Мог ждать проводника. Могло быть много причин. Именно поэтому никто ничего не говорил, было слишком рано разводить какую-либо суету.
После завтрака Рейн распределил работу как обычно.
— Нормы без изменений, — сказал он.
Крис взял мотыгу. Поле встретило их сухим утренним светом и той же плотной землёй, которая всегда поддавалась железу тяжело. Барт сначала пытался говорить, но быстро понял, что сегодня слова не цепляются. Даже у него.
Они работали молча добрых полчаса, прежде чем Барт пробормотал, не поднимая головы:
— Вернётся.
Крис не посмотрел на него.
— Я знаю.
— Я не тебе.
— А кому?
Барт пожал плечом.
— Себе тоже.
Около полудня, когда они сидели в тени у дальнего края поля и допивали воду, Крис всё-таки спросил:
— Ты что-нибудь слышал? О группе. О Костяной Пустоши.
Барт помолчал, потом сказал:
— Ничего конкретного. Говорят, на севере на прошлой неделе прошёл пылевой фронт. Могло занести тропу. Задержка — ещё не беда.