Когда лепёшка почти закончилась, он сказал:
— Я слышал, что было на площади.
— Похоже, скоро услышат все.
— До вечера всё равно не успеют. В деревне тоже есть предел скорости.
Крис отломил кусок и принялся жевать медленнее, чем требовалось.
— Харн вроде бы говорил о твоём слое, — сказал Эвен. — Но целился в Дарна.
— Я заметил.
— Не совсем. Про слабость он мог сказать кому угодно. А про то, что ты не сын, — только тебе.
Крис не ответил. Это он и сам понял, только от чужих слов мысль стала точнее. Харн не брякнул первое, что пришло в голову. Он выбрал, куда ткнуть. Спокойно, без крика, при людях, чтобы все вроде слышали, но никто не обязан был вмешиваться.
— И всё же вечером ты опять сядешь у стены, — сказал Эвен.
Крис даже повернул голову.
— С чего ты взял?
— Потому что два года делаешь это каждый вечер. Харн за один разговор тебя не переучит.
— Сяду, — признал Крис. — Как всегда.
Крис почти усмехнулся. Почти.
Эвен подобрал с земли маленький камень и покатал между пальцами.
— Я не знаю, сможешь ты в итоге или нет, — сказал он. — Если честно. Но ты два года садишься каждый вечер и делаешь одно и то же, хотя оно не работает. Другой бы уже придумал себе причину не садиться. Живот болит, день тяжёлый, техника плохая, Дарн не так объяснил. Ты не придумал.
— И что это, по-твоему, значит?
— Либо ты глупый, либо упрямый. Иногда разницу можно увидеть только после результата.
— Удобно. Значит, я просто глупый.
— Может.
Эвен кивнул так серьёзно, что Крис всё-таки фыркнул.
— Зато очень настойчиво, — добавил Эвен. — Это тоже редкость.
Они посидели ещё немного. Малое светило ушло, камень за спиной быстро остыл. Эвен поднялся первым, отряхнул штаны и посмотрел на дыру в заборе.
— Тебе её опять чинить придётся.
— Из-за тебя.
— Из-за плохих гвоздей.
Он пролез обратно в переулок, кивнул и исчез.
Крис ещё постоял у забора. В доме горел огонь, тянуло варевом, кто-то двигал лавку, Рейн говорил что-то ровным голосом. Там был обычный вечер, нормальный, тёплый, и войти значило снова стать его частью.
А сил на это почему-то не было. Он всё-таки вошёл позже, когда стоять снаружи стало совсем глупо.