Харн будто припоминал что-то, разглядывая Криса.
— Хотя погоди. Ты ведь давно на втором. Год уже? Два?
— Два, — сказал рыжий Кратт и улыбнулся. — Мне брат говорил. Всё у стыка сидит. Скребётся, как пёс под закрытой дверью.
Харн тихо щёлкнул языком.
— Два года у одного стыка, — протянул Харн. — Надо же, какой упрямый.
Крис сжал пальцы. Ответов было много, быстрых и жалких. Все просились на язык сразу, и потому он не произнёс ни одного.
— Упрямство полезно, если от него есть толк, — продолжил Харн. — А когда человек два года долбит одну стену и только разбивает об неё лоб, это уже называется иначе.
Он сделал паузу.
— Это брак.
Рыжий Кратт прыснул, но Харн даже не посмотрел на него. Он ждал реакции Криса.
Крис сжал пальцы так, что ногти вошли в ладонь. О человеке так не говорили, даже если хотели унизить. Он поднял глаза, и Харн, заметив это, улыбнулся шире.
Крису захотелось ударить.
Не так, как учил Рейн: быстро, коротко, с толком. Просто ударить — в зубы, в нос, куда придётся, чтобы хотя бы на секунду Харн перестал говорить этим ровным голосом.
Но Харн стоял слишком близко, рядом держались его двое, вокруг шумел рынок, а у Криса в голове вдруг очень ясно возник образ Дарна: не злой, просто смотрящий на него и молчащий. От этого стало ещё хуже.
— Дарн хороший человек, — сказал Харн уже тише. Почти мягко. — Другой бы давно понял, что из тебя бойца не сделать. А он всё держит тебя при доме. Жалеет.
Крис не моргнул. Только ногти сильнее вошли в ладонь.
— Не говори о нём, — сказал он.
Голос вышел ровнее, чем он ожидал, но тихо. Слишком тихо.
Харн наклонил голову.
— А то что?
Крис молчал.
— Вот именно, — сказал Харн. — Ничего.
Рыжий Кратт засмеялся уже громче.
В этот раз женщина у прилавка обернулась, посмотрела на них, на Харна, на Криса, и снова повернулась к чесноку. Не её дело. На рынке чужая боль быстро становилась не своим делом, если не было крови.
— Твой слой какой? — спросил Крис.
Сказал зря и понял это сразу: Харн будто только этого и ждал.
— Шестой.
Он произнёс спокойно, даже не похвастался.
У Криса в груди что-то неприятно просело.
Между вторым и шестым было не четыре ступени, а целая чужая жизнь: наставники, камни, тренировки, отвары и снадобья, о которых так не лестно отзывался Дарн, право идти туда, куда Криса даже смотреть не пускали.