Харн чуть наклонился, и его голос стал почти ласковым. От этого по спине Криса пробежал холодок.
— Дарн мужик правильный, — сказал Харн. — Другой бы давно пинком вышвырнул бракованного. А он тебя кормит. Терпит.
Крис так сильно сжал кулак, что медяки для гвоздей больно впились в кожу. В горле встал сухой, колючий ком.
— Заткнись, — вырвалось у него.
Он хотел сказать это жёстко, но голос предательски дал петуха. Рыжий Кратт за спиной Харна довольно заржал. Харн даже не улыбнулся. Он шагнул вплотную. От него пахло хорошей кожей и оружейным маслом — запахами, которых у Криса не было и в помине.
— А то что? — Харн лениво ткнул его в грудь. Удар был коротким, но тяжёлым, как брошенный камень.
Крис пошатнулся, пытаясь удержать равновесие.
Площадь шумела: кто-то торговался за соль, где-то на сковороде зашипел жир, мужчина с мешком на плече протиснулся мимо и толкнул Криса локтем, даже не заметив. Всё вокруг продолжало жить так, будто с ним ничего не происходило.
Крис вдруг очень захотел, чтобы Дарн оказался рядом, и тут же возненавидел себя за это.
Проходя мимо, Харн с силой двинул его плечом. На этот раз Крис отлетел назад, больно ударился бедром о чей-то прилавок и чудом не рухнул в грязную рыночную пыль. Сверху посыпался какой-то сухой мусор.
Вокруг кто-то прыснул. Харн со своими дружками уже удалялся по площади, даже не оглядываясь. Они шли вразвалочку, смеясь, будто смахнули с дороги надоедливую мошку.
От этого было ещё гаже. Крис постоял секунду, может две, потом пошёл к скобяной лавке.
Лавочник долго выбирал гвозди, будто от этих двух штук зависела судьба хлева: говорил про плохое дерево, про то, что раньше рубили в правильный месяц, а теперь все спешат, потому всё и гнётся. Крис кивал, смотрел, как тот отсчитывает медь, взял гвозди, сдачу, сказал спасибо.
Назад он пошёл не через площадь.
Переулок у кузни был длиннее, минут на пять, если не больше. Крис знал это и всё равно свернул туда — не потому что боялся увидеть Харна снова, или не только поэтому. Просто не хотел проходить через то же место, где люди могли помнить, что видели, даже если никто не помнил.
У кузни пахло углём и железной гарью. Внутри стукнули по металлу, звук вылетел в переулок и долго ещё стоял в зубах. Крис шёл, глядя под ноги, а два гвоздя в кулаке постукивали друг о друга.
Дарнов довесок.
Брак.
Гвозди впились в ладонь, не до крови, но больно. Крис разжал пальцы и снова сжал, уже осторожнее, будто эти две железки тоже могли заметить, как он стоит посреди переулка и не знает, на кого злиться. На Харна? Можно, но толку. Харн сказал гадко, но попал по правде, в которой и Крис себя убедил. На Дарна? На Рейна? Глупо, они не делали ему ничего плохого. Оставался он сам, а это всегда удобнее всего: себя можно грызть сколько угодно, никто не остановит.
Плечо почти не болело, и в этом тоже было что-то унизительное. Настоящий удар можно было бы помнить как драку, как событие. А так вышел лишь короткий толчок, каким отодвигают мешок с дороги.
Дома он отдал гвозди, и никто не спросил, почему так долго. Это тоже легло сверху, ещё одним тонким слоем: если бы спросили, он бы, наверное, разозлился, а так даже злиться было не на что. Крис ушёл в огород и нашёл себе работу, хотя там уже почти нечего было делать. Полол, поправлял землю у корней, выдёргивал сухую траву, которую можно было оставить до завтра. Руки работали, и это помогало хотя бы не стоять без дела, не ходить туда-сюда, как привязанный.
К вечеру слова Харна не ушли, только стали тише, плотнее, сели где-то под рёбрами. И вместе с ними появилась другая мысль, не красивая и не взрослая.
Однажды он заставит их закрыть рты.
Не словами: слова у него сегодня уже были, и ни одно не вышло.
Вещью.
Добычей.
Чем-то, что можно положить на стол.
Чем именно — он пока не знал. Но мысль появилась и не ушла к утру.
Рейн узнал на следующий день.
Крис ему ничего не рассказывал, да и рассказывать было бы странно: подойти и сказать, что Харн толкнул его на рынке и наговорил того, о чём Крис сам боялся думать. Стоило представить эти слова вслух, и они сразу становились жалкими.