Я повернулся к родителям, и выдохнул:
— Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.
Принюхался.
— И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.
Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.
— Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...
И быстро зашептала молитву.
— Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. — Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...
Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.
— Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?
***
Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.
На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...
— Дыру прожжёшь... — буркнул я, придирчиво выбирая кусок.
— Ой...
Алёнка испуганно выпучила глаза.
Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:
— Бу-у!
Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.
Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.
Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.
— Спасибо тебе, Василий-юродивый.
Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.
— Мяса подай гостю.
Та явно опешила.
— Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...
— Подай. — с нажимом повторил купец. — Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.
— Иван Ефимович...
— Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!
Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.