— Не перебивай, Иван Ефимович. Так вот... Родился я далеко в будущем, понимаешь? Лет через четыреста. Но так вышло, что там я умер, а здесь возродился, только вот сегодня утром, в теле вот этого самого Васьки. А заодно получил дар лечить больных.
Иван Ефимович нахмурился.
— А что, через четыреста лет уже и поста не блюдут?
Ох, Иван Ефимович, знал бы ты, чего там только не "не блюдут"... Кондратий бы тебя схватил, как пить дать.
— Там... Другие порядки будут. Да неважно это. Главное, что я не по злому умыслу, а по незнанию. Не колдун я, и не безбожник, и даже не тать беглый. В жизни никому зла не творил, и не собираюсь. Веришь ли, Иван Ефимович?
Тот поскреб переносицу.
- Там умер, стало быть, а тут воскрес... А складно выходит... И день-то подходящий... И имя подходящее, аккурат на Максима Исповедника...
Он глянул на меня.
— А ведь, коли не лжешь, по всему выходит, что ты блаженный и есть. Через благодать Божью воскрес да умение лекарское обрёл.
То есть вот такой вариант в его картину мира вполне вписывался, а что кто-то не в тот день кусок колбасы съел — так чуть не до истерики! Чудное время, однако.
—... а лгать ты, креста целовавши, не должен... — продолжал задумчиво уже больше про себя Иван Ефимович. — Стало быть, блаженный и есть... А что порядков не блюдешь, так на то и юродивый... Ох, Максим, Романов сын, запутал ты меня! Блаженный, юродивый...
Я поднялся.
— За еду спасибо, купец Ермолин. А скажи, где бы переночевать можно?
Иван Ефимович вдруг схватился за сердце.
— Так что же, выходит, я Божьего человека блаженного оскорбил да погнал? Ох ты мне... Господи, помилуй грешного...
Он повалился на колени, продолжая бормотать, и принялся кланяться лбом до земли.
— Помилуй, помилуй...
Я вздохнул. Происходящее начинало утомлять. То еретиком да беглым разбойником называют, то в ноги падают после рассказа, который в моем времени привел бы меня прямиком в психушку. Из крайности в крайность.
— Встань, Иван Ефимович, и успокойся. Ничего плохого ты не сделал, и греха на тебе за то нет. За семью да дом радел, дело благое. Встань, говорю, благословить тебя желаю.
Поднимать его пришлось силой, вставать добровольно Иван Ефимович категорически отказывался, продолжая колотиться лбом о землю. Я трижды перекрестил его.
— А все-таки скажи, где переночевать можно?
— Да куда же... Тут оставайся, нельзя божьего человека гнать... — забормотал Ермолин.
— Иван Ефимович... Охолони, а? Сколько можно, вроде мужик в летах, а паникуешь, как дитё малое. Нормально все, говорю, не в обиде я. А оставаться — хуже будет. Люди твои дворовые все шептаться станут да страху наводить, а там и по городу сплетни пойдут, жизни тебе да семье совсем не станет. Надо оно тебе? Вот и я думаю, что не надо. Говори, куда податься можно, да пойду я. А то дело к ночи, а в августе ночами зябко уже.
Иван Ефимович дрожащим голосом сказал:
— А там же, при церкви, богадельня есть... Божьего человека завсегда примут... вот я сейчас человека кликну да слово замолвлю...
Слово он замолвил крепко, потому что в церковную богадельню меня провели без всяких вопросов. И на этом мое впечатление о Москве шестнадцатого века, как о лубочном городе с открытки, рассеялось без следа. Богадельня напоминала в лучшем случае локацию из хорошего фильм ужасов.
Она представляла собой небольшое каменное строение в один этаж, с узкими окнами и скатной крышей, и находилась на самых задворках церковной территории.
Отвратительный запах ударил в нос ещё за несколько шагов до входа, перебив даже мой собственный, с которым я уже отчасти свыкся. А уж когда я потянул на себя скрипучую дверь, волна тошнотворной вони окатила меня с ног до головы. Я закашлялся, стараясь удержать внутри недавно съеденное.
Запах немытых тел, пота, испражнений... Кроме того, внутри было темно. Последний вечерний свет почти не попадал внутрь через маленькие оконца под самым потолком. Я попытался присмотреться, не входя внутрь, и увидел множество тесно стоящих, грубо сколоченных коек, на которых лежали или сидели люди. Кто-то лежал, скрючившись, и надсадно кашлял, кто-то сидел и раскачивался, обхватив себя руками и мыча. У самого порога кто-то лежал прямо на полу. Он недовольно заворчал и отодвинулся с моим появлением. По ноге пробежало что-то мягкое и пушистое.
— Господи, помилуй... — потрясённо пробормотал я, и уже машинально перекрестился. — Это что за...