– Это ж надо, какой наглый! – больше с удивлением, чем злостью прокомментировал ситуацию мясник, разглядывая отчаянно трепыхающегося пса. Потом оскалился, показав крупные редкие зубы, и крикнул через плечо, – Маша! Маш, а мы собачатиной случайно не торгуем? А то она сама напрашивается.
Мопс на секунду замер, скосил выпученные зенки на воткнутый в колоду топор и затрепыхался с удвоенной силой, вызвав у мясника только приступ хохота.
И никто, кроме Клима, не слышал, да и не смог бы услышать отчаянную ругань болтавшегося в воздухе пса. Язык Клим не понимал, но мог поручиться, что про здоровье и долголетие вкупе со счастьем в семейной и личной жизни в адрес присутствующих не было сказано ни слова.
Клим прикусил губу, судорожно ища выход. Нужно было действовать, как можно скорее. Нет, превращать живую собаку в неодушевленный предмет на глазах у изумлённой публики Клим и не думал. Во-первых, вряд ли изумлённая публика отнесётся с пониманием к подобного рода экзорцисам, а избыток внимания Климу на пользу точно не пойдёт. А во-вторых, Клим понятия не имел, чем обернётся без умолку матерящийся в руках мясника мопс. И ладно ещё, если каким-нибудь торшером или аквариумом. А ну как, пудовой гирей или токарным станком?
Так ничего и не придумав, Клим пошёл ва-банк. Картинно всплеснул руками и срывающимся голосом человека, разом обретшего и веру, и надежду провозгласил:
– Епифаний! Где ты был, Епифаний? Мы с мамулей искали тебя три дня, с ног сбились. Мамуля выпила всю валерьянку, корвалол и перешла на коньяк. А ты знаешь, Епифаний, когда мамуля переходит на коньяк… Иди же ко мне, иди к своему папочке.
Судя по одинаково вытянувшимся лицу мясника и морде мопса, эффект превзошел ожидания.
– Твой, что ли? – наконец выдавил из себя мужчина, недобро косясь на Клима.
– Наш, – с жаром заверил его Клим, распахнул объятья и принялся старательно давить слезу вновь обретённого счастья. Слеза не выдавливалась, но хотя бы глаз задергался, и то хорошо.
– Чего за собакой не следишь? – хмуро буркнул мясник и на всякий случай сделал шаг назад, – Она нам товар портит и вообще, антисанитария…
– Простите великодушно, – Клим преисполнился глубокого и самого искреннего раскаяния и тут же включил практичность, – разумеется, я за всё заплачу.
С пакетом в руке и крепко зажатым подмышкой придавлено пыхтящим и трясущимся мопсом Клим быстро двигался к выходу, и уже не слышал подробностей отнюдь не лестной характеристики в адрес человека, умудрившегося назвать свою собаку Епифанием. Мысли Клима занимало совсем другое.
За забором парк, если повезёт, можно найти укромное место и, наконец, поставить точку в этой сильно затянувшейся истории. Клим спешил. Рука предательски немела. Мопс же, напротив, вёл себя подозрительно тихо, и Клим чувствовал, не к добру. И не ошибся.
Когда до спрятанного в вечерней тени закутка между уличной эстрадой и будкой кассы оставалось рукой подать, пёс изловчился, пребольно цапнул Клима за большой палец, оказался на земле и мгновенно рванул прочь.
– Куда!
Не обращая внимания на грязь, мусор, мокрую траву и чистую ветровку, Клим прыгнул вперёд, как в воду, и успел-таки ухватить неугомонного мопса за задние лапы и отшвырнуть в тёмный угол. Пёс взвизгнул, перекатился по траве, подскочил, затравленно озираясь и тяжело дыша. Выхода не было.
– Вещь! – злорадно прошипел Клим, восставая с неизбежностью Немезиды.
– Я не вещь, – сиплым баритоном перебил его пёс. Бежать он больше не собирался, с обречённым видом плюхнулся на задницу, расшеперил передние лапы и повторил, чётко выделяя каждое слово:
–Я. Тебе. Не вещь.
На краткий миг Клим растерялся. За недолгую, но насыщенную практику он успел навидаться всякого. Так что же останавливало его теперь? Любопытство? Неужели ему действительно впервые стало интересно?
– Не вещь? – спросил Клим спокойнее. – И кто же ты?
Мопс гордо выпятил грудь и с достоинством представился:
– Конфуций. Слушай, дай поесть, а?
– Чего? – оторопел от такой наглости Клим.
– Поесть, говорю, дай, – уже другим, жалобным тоном заканючил пёс.
– Не дам, – отрезал Клим и на всякий случай переложил пакет с мясом в другую руку, – и вообще, тебе того, пора.
Мопс протяжно, совсем по-человечески вздохнул, понурив голову. Потом обречённо, как последнюю просьбу перед расстрельной командой, выдал:
– Хоть сосиску купи. Жалко тебе, что ли? Жрать охота, сил нет. Однуууу сосисочку.
Клим так хохотал, что долгожданные слёзы, наконец, выступили.
Глава 4