У него был красивый, с чуть заметной хрипотцой голос. Такой больше подошел бы какому-нибудь брутальному мачо из очередного боевика, но никак не пожилому бомжу.
– Что, сорок лет? – спросил Клим, попутно отмечая, что сердце перестало проситься к кардиологу, в голове затих звон, и всё его существо охватывает долгожданное умиротворение.
– Сорок лет ходил, – с болью повторил старик, – верой и правдой. Ни одной серьёзной поломки. До самого Каспия, бывало. Сейчас вот за забором.
Клим выждал, но продолжения не последовало, и он участливо поинтересовался:
– Вы капитан? Работали здесь?
Ему показалось или по лицу старика пробежала тень смущения и растерянности.
– Капитан? Нет, нет, конечно, – голос выдал невидимую собеседнику внутреннюю борьбу. – Капитаны, да, были. Не у меня, само собой. Не у меня.
Вдруг старик выпрямился, ухватил Клима за руку и с мольбой заглянул в глаза.
– Слушай, парень, почему я здесь? Знаешь?
– Нет, – честно признался Клим, не ожидавший такого напора и не готовый к нему.
– Так не тяни, – потребовал старик. – Видишь же, мучаюсь я. Уж лучше там, за забором, пусть ржа съедает. Не больно там. Здесь больно. Больно, слышишь? Ну!
Клим хотел вырвать руку из крепких узловатых, как канат, пальцев, и проорать в лицо старику, что он тоже ничего не знает и тоже ничего не понимает, но не успел, потому что вспомнил, как будто и не забывал никогда, как будто родился с этим знанием. Вспомнил слова, что произносил в своих видениях и что должен произнести сейчас.
– Вещь, в себя!
Рефлексы ли сработали, предчувствие ли, но Клим успел рывком вскочить и выставить вперед руки. В следующее мгновение в него врезалось что-то огромное, сбило с ног, отбросило в сторону и с грохотом и брызгами рухнуло в воду.
Сидя в холодном прибрежном иле, мокрый и оглушенный, Клим ошарашенно пялился на взявшийся ниоткуда и сейчас плавно покачивающийся на волнах старый, наполовину сгнивший, наполовину разобранный катер.
Раздался хлопок. В лицо сильно дунуло тёплым и пахучим, отчего Клим смачно чихнул, а когда открыл глаза, катер исчез. Только течение быстро сминало в уродливые восьмерки, оставшиеся на водной глади круги.
Дома рука сама собой потянулась к единственной на книжной полке фотографии. Он, мелкий и белобрысый, на коленях у бабы Тани беззаботно улыбался, а баба Таня смотрела серьезно и строго, будто видела его нынешнего, видела сквозь все прошедшие годы. Клим повертел фотографию в пальцах, обнаружил на обратной стороне слепую надпись и, прищурившись, прочитал: «Свой тайный смысл доверят мне предметы».
Ни смеяться, ни возмущаться в таком состоянии он был не способен, а потому вернул фотографию на место, как был грязный и мокрый, рухнул на диван и провалился в сон.
Проснулся он на рассвете следующего дня и долго лежал, бездумно глядя в потолок, пока не заныла затёкшая спина, не заурчал требовательно желудок, а мочевой пузырь не перешёл к прямым и непосредственным угрозам.
Сказать, что с этого момента жизнь Клима изменилась радикально, значило бы погрешить против истины. Сказать, что не изменилась совсем – грубо эту истину попрать.
Как послушное дитя цифрового века, Клим первым делом ринулся в интернет в поисках, если не мало-мальски разумного объяснения творящемуся с ним непотребству, то хотя бы упоминания об аналогичных случаях с кем-либо и когда-либо происходивших. Часы, проведенные за чтением многочисленных сайтов – от эзотерических до медицинских – прилично расширили кругозор, но ответа на прямой вопрос не дали. А когда ленту заполнила навязчивая реклама магов, колдунов, психологов и, что было особенно неприятно, психиатров, Клим только разочарованно сплюнул.
Пойти на поводу у здравого смысла и списать всё на происки воспалённого воображения мешали чёткие, как след ботинка на мокрой глине, воспоминания. Сделать вид, что ничего не происходило, не давали опасения снова провалиться в недельную горячку. Тогда, помаявшись, Клим принял соломоново, как он для себя определил, решение: раз уж избавиться от напасти не получается, а капитулировать, малодушно подняв лапки, откровенно стыдно, то он, Клим, будет приспосабливаться. Просто воспримет как данность. Диковатую, необъяснимую, раздражающую, но неизбежную. В неизбежности он почему-то не сомневался.
Так оно и пошло.
Сообщения приходили неравномерно, с разной периодичностью. Случалось, частили, и Клима это здорово выматывало. Случалось, затишье длилось три-четыре дня, пробуждая в душе робкую надежду. Но всегда рано или поздно наступало оно. То утро.
Неизменным оставалось лишь содержание сообщений. Просыпаясь, Клим знал, где и когда ему следует сегодня быть. И с чем предстоит столкнуться, тоже примерно представлял.
Для себя он называл их одушевлёнными. Слово пришло само, легко и естественно, будто кто-то шепнул на ухо. Пришло и осталось, ровно уместившись в заранее отведённую для него ячейку.
Клим и сам не заметил, как перестал задаваться вопросами о природе подчинившего его явления, положительные и отрицательные стороны которого то проникали в его жизнь исподволь, то нагло ставили перед фактом, не утруждая себя объяснениями и не предполагая отказа.
Так, например, попытка поступления в один из местных вузов с треском провалилась.
Это было тем более неожиданно, что баллов Климу вполне хватало, а выбранный им факультет никогда не числился в списке наиболее престижных. И не сказать, что Клима это сильно расстроило, но отсутствие своей фамилии в перечне зачисленных на курс, он отметил с некоторым недоумением.
Из курьеров тоже пришлось уйти. Клим долго сопротивлялся, поначалу не понимая причины, а потом злясь на себя, однако возникшее на ровном месте почти физическое отвращение к этой работе преодолеть не смог. Попытки заработать на жизнь, с каждым днём всё более настойчивые, упорно отправлялись коту под хвост. Под хвостом у кота места оказалось предостаточно, ибо несмотря на многочисленные объявления о наличии вакансий, отказы следовали один за другим.