«100 лет эксплуатации. 100% износ» – красовалась на фасаде, подтёкшая блеклая, неверной рукой выведенная надпись. Клим подумывал даже добавить что-нибудь про сто лет одиночества, но дешёвый пафос и опасения напророчить дому ещё век существования в конце концов его остановили.
Других жильцов кроме Клима в доме не наблюдалось.
Шесть из восьми дверей – четыре на втором этаже и две на первом – были закрыты с разной степенью наплевательства. Это и понятно. Старики умерли, а нынешние хозяева предпочитали обитать в более комфортных условиях. Пусть даже и временных.
Клима данное обстоятельство вполне устраивало. От одиночества он не страдал, в призраков не верил, да и очередь в туалет или ванную занимать не приходилось. Одним словом, красота. Так что днём Клим крутил педали, развозя заказы, а по ночам изучал местную культурную жизнь, порою возвращаясь в бабкину квартиру только под утро и не один. Одним словом, жил себе совершенно нормальной жизнью двадцатилетнего, не обремененного излишними заботами человека, не подозревая, что совсем скоро жизнь эта выкинет знатный такой фортель и перевернет всё с ног на голову.
Странности начались в мае.
Климу снились сны. Нелепые, тревожные, зовущие.
Искать в снах логику и реализм глупо, на то они и сны – порождение подсознания. Но всякий раз просыпаясь, Клим, как новобранец, выпучив глаза, соскакивал с кровати с убеждением, что должен немедленно куда-то бежать и немедленно что-то делать. А после, окончательно придя в себя, несколько секунд растерянно таращился в зеркало, в котором будто подёрнутые рябью всплывали из глубины и медленно распадались фрагменты ночных видений, где незнакомые ему люди смотрели на него то с опаской, то со страхом, укоризной или ненавистью, а то и с облегчением. Клим что-то говорил им всем, что-то короткое, отрывистое, похожее на приказ или команду, и всё заканчивалось.
По утру губы ещё помнили движение, но сами слова с них так и не срывались.
Было и ещё кое-что. Гораздо сильнее Клима смущал тот факт, что всё происходившее во сне непременно имело чёткую привязку к конкретному месту. К существующему месту.
Клим уже достаточно хорошо знал город и легко узнавал маленький сквер с фонтаном возле проходной завода, ротонду с роялем в городском парке или просто остановку рядом с Домом Культуры. Он даже не поленился прокатиться по всем запомнившимся из снов местам, сопоставляя детали.
Всё совпало до мелочей: от покрашенных скамеек, чего он никак не мог знать, потому что не бывал в этом районе уже с неделю, до сломанной урны или стоящего неподалеку автомобиля со спущенным колесом и поцарапанным бампером. И так далее, и так далее.
Что ж, будучи человеком рациональным, Клим скрепя сердце пришёл к выводу, что превратился в лунатика и, сам того не замечая, гуляет по ночам, что твоя тень отца Гамлета. Это было обидно и неприятно, но, по крайней мере, многое объясняло. Оставалось лишь убедиться в этом и можно смело идти и сдаваться добрым людям с участливо-проницательными глазами.
С проверкой гипотезы Клим откладывать не стал. В тот же вечер закинул ключи на шифоньер, скотчем приклеил на дверь нитку и щедро рассыпал у порога нарочно купленную муку. На всякий случай и внутри, и снаружи. Придирчиво осмотрел нехитрые ловушки, затем лёг и закрыл глаза.
А когда открыл, в немытое пыльное окно лупил широкий солнечный луч, превращаясь в мириады кружащих по комнате пылинок, чифкала осипшая за ночь птица, да ветка черёмухи норовила забраться в форточку.
– Так и запишем, – зевнул Клим и принялся собираться.
Наступал понедельник.
Вторник изменений не принёс. Как и среда с четвергом. Видения не приходили, зато приходили мыши. Флегматично съедали муку, пачкали пол и потихоньку наглели от дармовой подкормки.
Накрыло его воскресенье, да так, что спустя неделю Клим уже не мог ни есть, ни спать. Работу пришлось временно бросить, потому что сил крутить педали попросту не осталось. Клим шарахался от прохожих на улице. Прохожие в ответ тоже вздрагивали и шарахались от него, бросая в спину обидное и осуждающее. Из зеркала на Клима угрюмо взирала огромными на исхудавшем, небритом лице глазами осунувшаяся физиономия не то торчка в последней стадии, не то ожившего мертвеца из фильмов про зомби. Как говорится, краше в гроб кладут.
И где бы он ни был, когда бы он ни был, постоянно, ни на мгновение не отпуская, стояла перед его мысленным взором чёткая, как фото в высоком разрешении, картина: городская набережная, со сбегающей к кромке воды тропинкой – и Клим отчётливо различает каждую травинку, каждый брошенный фантик; раннее утро – и Клим точно знает, что сейчас ровно три часа утра; у самой кромки, опустив в воду ноги, сгорбившись сидит бомжеватого вида старик – и Клим может описать его в мельчайших подробностях – грязная, замусоленная ветровка явно с чужого плеча, треники землистого цвета, нечёсаная шевелюра, в бороде застряли крошки. Рядом упаковка от заварной лапши.
Сходить с ума страшно. Особенно, если тебе всего двадцать.
И Клим сдался.
С трудом, попадая трясущимися пальцами по клавиатуре, купил билет домой. Там родители, там он будет не один. Себе Клим уже не доверял.
Но прежде, прежде он всё-таки предпримет последнюю попытку справиться. Он пойдёт на набережную. Пойдет ровно в три часа утра. И если никакого старика там нет… Что ж, здравствуй, дурка. А если есть…
Клим так и не придумал, что будет в этом случае, потому что старик был. В точности там, в точности такой и даже клятая упаковка от лапши валялась в точности на том месте, где и должна была.
Клим остановился в шагах в пяти. Сердце бешено колотилось в голове, напротив, внезапно образовалась совершеннейшая пустота.
Что делать дальше, Клим не знал. Тонкое прозрачное небо за рекой становилось совсем белым. Редкие всплески на воде были чуть ли не единственными звуками в онемевшем мире. И только когда по мосту, взрезая тишину ударами сабвуфера, пронеслась одинокая машина, старик медленно, с усилием повернул голову, окинул замершего Клима пустым взглядом и снова уставился на реку. В горле пересохло, и Клим сглотнул. Получилось громко и похоже на деликатное покашливание.
Старик именно так и понял. Приглашающим жестом положил ладонь на примятую траву, прошелестел:
– Садись, в ногах правды нет.
Клим послушно сел, подтянув ноги и обхватив колени руками.
– Сорок лет, – произнес старик, сильнее укутываясь в потрёпанною видавшую виды ветровку.