– Да, – с некоторым усилием, после секундной паузы произнёс гость, – Егор.
– Егор? – стул жалобно скрипнул, но Клим не обратил на это внимания. – А причём тут Егор?
Сергей Сергеевич предпочёл не отвечать.
– Понятно, – разочарованно протянул Клим и откинулся на спинку стула. Овладевшее им поначалу смятение, как ветром сдуло, зато скулы начало сводить, – Егор, значит. Не утрётся никак? Решил ко мне таких вот знакомых подсылать, да? На жалость давить, на чувство долга, да? Что, тоже воспитывать меня станете, страшилки всякие рассказывать, про вещи, про психушку и кладбище, про людей-нелюдей. Так ведь? А знаете, что, как вас там, Сергей Сергеевич, пофигу мне эти ваши душеспасительные лекции. Пофигу. Дверь вон там. А Егору от меня привет. И ни хрена не лучшие пожелания, ясно?
– Вы меня неправильно поняли, – Сергей Сергеевич даже голоса не повысил, но Клим мигом заткнулся и выпрямился, – впрочем, я сам виноват. Егор предупреждал, что с вашей стороны возможна такая реакция. Видите ли, Клим, – проговорил он мгновение спустя, – дело в том, что всё обстоит с точностью до наоборот. Я пришёл не для того, чтобы вас в чём-то убеждать или тем более запугивать.
– Да? А зачем? – Климу не нравился этот разговор. И чем дальше, тем больше.
Сергей Сергеевич вдруг заморгал, часто-часто. Это было так неожиданно, и так неожиданно ему шло, что Клима отпустило.
– Просить, – просто ответил гость. Снял очки, аккуратно положил их на стол и перестал прятаться, – я пришёл просить вас вернуть меня.
– Так вы, что… вы… – начали соображать Клим.
– Одушевлённый, – подтвердил Сергей Сергеевич, – кажется, вы так нас называете?
Клим шумно выдохнул и принялся с силой тереть руками лицо.
– Послушайте, я… – начал было он, но его перебили.
– Я устал, – сказал гость всё тем же ровным, спокойным голосом, – и я боюсь. Да, знаю, по мне этого не видно. Но, поверьте, это правда.
– Кем, – Клим споткнулся на полуслове, быстро поправился, – чем вы были? Ну, тогда, раньше?
Сергей Сергеевич пожал плечами, сказал, будто оправдываясь:
– Не знаю, не помню. Не помню даже, когда забыл. Стать человеком, оказывается, не так уж и сложно. Оставаться им – вот главная трудность. И я не справился. Точнее, теперь не справляюсь.
– Разве? – искренне усомнился Клим. – А, по-моему, у вас всё окей. Судя по виду.
Сергей Сергеевич невесело улыбнулся, и внезапно глаза его вспыхнули задорным блеском.
– А знаете, что я помню? Помню, как пьянел от счастья в самом начале. Как дурел от свободы, как смаковал каждый прожитый день. Мне тогда казалось, что это упоение жизнью навсегда. Впрочем, мне сложно объяснить, а вам, простите, сложно понять.
Клим почувствовал лёгкий укол обиды, а уязвлённое самолюбие тут же надуло губы. Нечто подобное, да что там, слово в слово, ответила ему однажды Ася: «Вам исконным не понять, что значит быть живым. Вы никогда не были мёртвой вещью». Да, именно так она и сказала. И Клим запомнил. Теперь же перед ним сидел нестарый ещё, полный сил успешный во всех смыслах человек и просил его, Клима…
– Мне действительно повезло, – донёсся до него голос Сергея Сергеевича.
Клим очнулся и посмотрел на гостя гораздо пристальнее. А тот продолжал.
– Повезло. В самом начале я оказался, как это сейчас принято говорить, в нужное время, в нужном месте. Так что вопрос моей натурализации, назовём это так, прошёл достаточно гладко.
– Натурализации? – переспросил Клим, не совсем улавливая суть.
– Это самый подходящий термин, – подтвердил Сергей Сергеевич. – Биография, документы, прочие нюансы, без которых в современном мире жить, как минимум неуютно, а как максимум невозможно и даже опасно. Человек не может просто взять и появиться ниоткуда. Так что да, мне помогли. Не спрашивайте, кто, как и зачем. Вам эта информация совершенно ни к чему. Да и спокойному сну она отнюдь не способствует. Речь ведь не об этом.
Клим ждал не торопил. В конце концов, а что ему оставалось?
Сергей Сергеевич взял со стола очки, повертел в руках, водрузил на законное место. Взгляд его потемнел, а черты лица снова заострились.
– Годы, – снова заговорил он, – много лет, гораздо больше, чем вам кажется, ничего не предвещало. А потом, представьте, я однажды проснулся и понял, что всё меняется. Очень давно, медленно, почти незаметно. Неумолимо. Я просто не замечал или не хотел замечать, как тают чувства, выцветает мир вокруг, как разрастающуюся чудовищным зевом пустоту внутри капля за каплей заполняет ощущение собственной чужеродности. Это действительно очень сложно объяснить Я долго подыскивал подходящие слова, но их попросту не существует в человеческих языках. Как брошенный любимыми родителями ребёнок, я живу даже не по инерции, по прихоти. Мир не отторгает меня, но и не принимает. Больше не принимает. Я инородное тело. Не прижился и вот тихо гнию и разлагаюсь.
Клим с подозрением покосился на собеседника и даже постарался незаметно принюхаться, однако ни внешних признаков разложения, ни тошнотворного сладковатого запаха не уловил. Зато гость, заметив его потуги, не смог скрыть невесёлой улыбки.
– Конечно, я выражаюсь метафорично. Тем не менее, именно так себя и чувствую. Не верите? – он что-то поискал глазами, потом кивнул в сторону стоявшего на столе заварочного чайника. – Вот чайник. Какого он цвета?