– Хватит, – прервал его Клим, окончательно взяв себя в руки, – можешь не продолжать. Мы поняли.
– Да? – Фузя немедля воспрял духом и даже хвостом завилял, как совершенно обычная собака, а не какой-нибудь коррелят. – В таком случае, с этого дня прошу обращаться ко мне исключительно…
– Иммануил, значит, – как бы между прочим задумчиво протянул Клим, – хм. Уменьшительно-ласкательное, если не ошибаюсь, получается Муня?
Фузя открыл было пасть и, не издав ни звука, закрыл. Подобное развитие событий он как-то не предусмотрел, а потому озадаченное выражение на сплюснутой собачей морде задержалось на несколько секунд дольше обычного.
– А я даже не против, – тем же ровным тоном продолжил Клим, незаметно подмигнув девушке, – Муня так Муня. И идея мне нравится. Свежая, небанальная. Только её до логического конца довести нужно.
– До какого ещё конца? – предчувствуя недоброе, уставился на него мопс.
– Так до логического же, – невозмутимо подтвердил Клим, почесал под футболкой живот и вытянул в сторону замершего Фузи указательный палец. – Короче, повелеваю. В свете борьбы с негативной объективизацией, унижающим честь и достоинство умалением личности и плебейским панибратством, недопустимым в нашем просвещённом обществе, киноид породы мопс, наречённый собственною волею Иммануилом, отныне и впредь обязан именовать меня, Клима Константиновича Кавелина, не иначе как своим хозяином.
В горле у Фузи заклокотало и забулькало, встопорщившиеся было уши вплотную прильнули к голове и на Клима уставились две озорно блеснувшие щёлочки глаз.
– Хозя-а-а-ин, – елейным голоском пропел Фузя, умильно переступая передними лапами и мелко тряся круглым задом.
– Смотри, с подоконника свалишься, – предупредил Клим.
– Хозя-а-а-ин, – приторным тоном провыл мопс, – а уменьшительно-ласкательно будет Хэзэ, да?
– А вот не надо так, – уже в свою очередь нахмурился Клим, – это ты брось… Это, знаешь, попахивает…
– Значит так, мальчики, – Ася упёрла руки в бока и строго глянула сверху вниз на человека и пса, как воспитательница в детском саду на не в меру расшалившихся сорванцов, – подурачились и хватит. Поругайтесь мне тут ещё. И вообще, не знаю, как вам, а меня перспектива жить рядом с хэзэ какими мунями совершенно не прельщает. Понятно?
Фузя последовательно изобразил на морде изумление, печаль и покорность обстоятельствам непреодолимой силы, спрыгнул на пол и принялся чесать лапой за ухом, нарочито громко сопя и отдуваясь. А на столе перед Климом возникла тарелка.
– Вот. Омлет сделала. Поешь, – сказала Ася.
Клим вздохнул.
Омлет в Асином исполнении напоминал очень немолодого осьминога. Очень немолодого осьминога, попавшего под пресс. Желтки растеклись во все стороны сплюснутыми бордовыми щупальцами, а кружок колбасы в центре напоминал огромный недобро взиравший на Клима глаз. Клим моргнул. Глаз нет.
Отступать было некуда. Клим безуспешно потыкал кадавра кулинарного искусства вилкой, потом с тем же результатом пошкрябал ножом. Омлет держался, не желая поступаться принципами и своей территориальной целостностью.
Тогда, пожав плечами и стараясь не смотреть на Асю, Клим ловко скрутил упрямую лепёшку в трубочку, зажмурился и сунул в рот.
В коридоре что-то заунывно задребезжало, взвизгнуло и издохло. Клим чуть язык не прикусил, старательно дожевал кусок омлета и вопросительно уставился на Фузю.
– Это звонок, – с достоинством Берримора пояснил тот.
– Дверной? – Клим удивился ещё больше. – У нас есть звонок?
– У нас есть звонок, – подтвердил пёс, – звонок есть, а замка нет. Безобразие. Проходной двор.
– Наверняка настройщик, – обрадовалась Ася, быстро вытерла руки о фартук, привычным жестом заправила выбившийся локон за ухо и побежала открывать.
Вернулась она притихшая и бледная, сказала почему-то шёпотом:
– Там пришли, Клим, к тебе.
От её слов, а точнее, от того, каким тоном они были произнесены, по спине побежал неприятный холодок.
Клим медленно поднялся и коротко скомандовал:
– В комнату. Живо. Фузя, охраняй. И не высовывайтесь там.
И вышел в коридор.