Вместо оглушительного грохота раздался лишь глухой стук, а я оказалась зажата между прохладной стеной и горячим телом Фенрира. Он молниеносно развернулся и накрыл меня собой, приняв на себя основную тяжесть падающих книг. Воздух вырвался из моих лёгких не от боли, а от шока внезапной близости.
Я открыла глаза и увидела его лицо. Очень близко. Мы смотрели друг на друга, и дышали в унисон — часто и сбивчиво. Даже через свитер я чувствовала каждый напряжённый мускул его тела, прижатого к моему. От этого неожиданного соприкосновения голова слегка закружилась.
Его лицо было так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали. Шрам, пересекающий бровь, светлые полосы шрамов на коже, тонкую сеть морщинок у глаз, выдававших ту усталость, которую я раньше не замечала. При первой встрече эти шрамы казались мне отметинами свирепого зверя и, признаться, пугали. Но сейчас… сейчас они были просто частью его. Его уязвимой, обнажившейся частью. Каким бы сильным он ни казался, эти шрамы, должно быть, причиняли ему боль. Я не чувствовала ни страха, ни отвращения. Вместо этого по телу разлилась странная, трепетная теплота. Рука сама хотела потянуться к его лицу — безумное, необъяснимое желание провести пальцами по этим неровным линиям, сгладить боль и, возможно, унять ту тоску, что читалась в глубине его глаз.
Он не спешил отстраняться. Его тело, прижатое к моему, замерло. Пронзительные синие глаза потемнели, став почти чёрными. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах. Мне показалось, в нём шла борьба — между страхом и желанием. Желанием прикоснуться ко мне и страхом быть отвергнутым. Его руки, всё ещё впившиеся в стену по бокам от моей головы, сжались так, что костяшки побелели.
Он сглотнул, и это было медленное, почти мучительное движение.
— Элинор, будьте осторожнее, — прошептал он, и его низкий голос прозвучал прямо у моего уха, заставляя всё нутро сжаться.
От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Напряжение между нами стало плотным, почти осязаемым, висящим в пыльном воздухе. Его взгляд ещё раз, тяжело и осознанно, скользнул по моим губам, прежде чем он отстранился. Видимо, страх всё же перевесил. Он отвернулся, его спина напряглась, плечи выпрямились, будто он снова облачился в доспехи и стал неприступной крепостью.
— Проходите, здесь впереди посвободнее, — сказал он уже обычным, слегка хриплым тоном и снова двинулся вперёд, теперь аккуратно отодвигая в сторону ящики и стулья, чтобы на меня больше ничего не упало.
Я молча последовала за ним, всё ещё чувствуя на коже жар от прикосновения его тела и дрожь в коленях.
Наконец мы вышли в некое подобие свободного пространства под самым окном, где пыль, подхваченная нашим движением, всё ещё кружилась в солнечном столбе. Фенрир указал на массивный ларец, нечто среднее между сундуком и огромным ящиком, обитым потёртой кожей.
— Вот, здесь всё, что нужно, — произнёс он, подходя и с привычной силой откидывая массивную крышку.
Я приблизилась и присела на корточки, заглядывая внутрь. Оттуда пахнуло воском, сушёными травами и временем. Он извлёк большой венок, сплетённый из тёмных еловых лап и веточек омелы, с несколькими шишками, ловко прикрученными тонкой проволокой.
— Вот это можно повесить на главную дверь, — сказал он, протягивая его мне.
Я взяла венок. Он был колючим и упругим в руках, а его смолистый аромат показался мне густым и праздничным.
— А это что? — я ткнула пальцем в незнакомую мне зелень с серебристым отливом, вплетённую между еловых веток.
— Это полынь. И чертополох, — он указал на другой, колючий элемент. — А это… — его пальцы коснулись нескольких маленьких бронзовых колокольчиков, которые в ответ издали тихий, чистый звон. — Говорят, их звук отгоняет нежелательных гостей.
— Прямо магическая сигнализация, — не удержалась я от лёгкой усмешки. — У вас тут люди суеверные?
— Я бы сказал, это больше традиция, чем суеверие, — ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая тень улыбки. — Вы разве празднуете иначе?
— Ну, в Деда Мороза я уже давно не верю, но Новый год люблю. Есть в этом празднике что-то тёплое, домашнее, сказочное. Даже если сказка уже не для тебя.
— Взрослым порой не хватает именно чувства сказки, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, затаённая горечь. — В нашей не самой простой жизни уже давно не осталось места волшебству.
— Лучше и не скажешь, — вздохнула я, невольно сжимая в руках колючий венок. — Я уже и забыла, когда испытывала что-то по-настоящему хорошее. Непридуманное.
Он бережно взял венок из моих рук, и его пальцы на мгновение коснулись моей ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже снова побежали мурашки.
— Элинор, у вас обязательно всё наладится, — сказал он с такой уверенностью, будто мог видеть будущее. — В будущем, когда вы уедете отсюда.
Я не удержалась и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть скрытый смысл.
— А вы меня уже выгоняете?
— Нет, — он отвел взгляд, снова уходя в себя. — Боюсь, вы сами не захотите остаться после праздников.
— С чего вы так решили?
— Ещё никто не оставался, — произнес он это, как приговор.
Между нами повисла тяжёлая, неловкая пауза. Он, словно желая её разрядить, аккуратно уложил венок обратно в сундук и достал оттуда несколько резных деревянных фигурок — маленьких бородатых человечков в остроконечных колпаках.
— А это ниссе и томте - домовые, — он протянул одну фигурку мне. Она была удивительно приятной и тёплой на ощупь, словно живой.