– Об этом я и хотела поговорить. – Лариса заплакала то ли от Аниного строгого тона, то ли от того, что она попала в больное место, то ли от того, что долго терпела и не с кем было поговорить, она продолжила сквозь слёзы. – Я думала, он, а он… – Лариса заревела ещё больше.
– Пореви-пореви, это лучше, чем носить в себе, – она подошла к ней, погладила по-матерински по волосам, Лариса всхлипывала, кивала, было видно, что именно этого ей не хватало больше всего. Когда проревелась, они продолжили разговор.
– Что мне делать, Анна Степанна? – чуть всхлипывая, но уже более спокойно продолжила она.
– Да, ничего и не делай. Он же умный парень, он всё видит. Но не надо ему это так показывать явно, а то, я смотрю, он уже загордился. Ой, Ларис, ты такая же дурочка, как я. Думала, переспите – и он твой? – спросила Аня доброжелательным тоном.
– Если честно… да, – тихо ответила Лариса.
Долго они говорили, выработали целую стратегию общения Ларисы с Пашей, решили игнорировать его, «включить дурочку», будто ничего не было, смело общаться с другими мальчиками, прекратить смотреть на него рабскими глазёнками и ходить за ним по пятам. Аня порадовалась не только за свою подопечную, но и за себя. Она говорила с Ларисой уверенно и была рада, что её плачевный опыт пригодился, а главное, что они вместе решили, что не дадут в обиду девчонок. От этой мысли и от совместно придуманной мудрости они развеселилась и решили разойтись по домам, посмеиваясь и представляя, какие Паша завтра сделает глаза от того, что Лариса станет другой.
Варя Мухина, подруга и однокурсница Машки и Ани, между ними просто Муха, тоже приехала в Амози́тск, к Машке, но на день раньше Ани. Они сначала только хотели встретить новый, 1992 год, а выяснилось, что прорываться по жизни веселее вместе. Машка, она же Маши́нда, Маня, иногда Мака́рыч, была в декретном отпуске по уходу за сыном Валериком, которого родила через месяц после окончания училища.
В её малогабаритной двухкомнатной квартире они и зажили ско́пом: Аня с Варей, Маши́нда, её муж Борис, здоровенный, долговязый детина под два метра ростом, добрейший, покладистый и ранимый человек, и улыбчивый кудрявый Валерик с кошкой Ши́лкой, полное имя Шинши́ла, которую неизвестно откуда принёс сердобольный муж. Сначала жили дружно, но потом, то, что и раньше, видимо, было непрочным, начало прорываться наружу.
Ругаться Машка и Боря, а лучше сказать – соба́читься, стали часто и очень театрально. Надо сказать, что Борис окончил их же училище, тот же курс, у того же самого мастера режиссуры, только на два года раньше. Эта парочка познакомилась, когда Боря был на последнем курсе, а Машка на первом. Почти сразу они поженились, стали жить в общежитии, а потом уехали к Маши́нде в Амози́тск. Сначала всё было спокойно, а когда родился Валерик, домашние спектакли становились один забавнее другого, теперь же у них появились сочувствующие зрители. Маши́нда и Боря с удовольствием демонстрировали на них свои таланты.
Особенно отличалась Машка, и было на что посмотреть, правда, со временем это стало всем надоедать, потому что репертуар был скудным, в духе «сам дурак – сама такая». Боря отвечал мягче и интеллигентнее, Машка шла напролом, как танк, и не выбирала выражений. Полгода они весело уживались таким муравейником, но вскоре все стали уставать, да и хозяйка невольно давала понять, что быть гостеприимной становится всё сложнее. Девчонки и сами понимали, какими бы хорошими подругами они ни были, а совесть надо иметь.
Маши́нда напрямую не говорила, что они мешают, но это чувствовалось, и им самим хотелось разъехаться: Варя мечтала свободно пройти по квартире в ночной рубашке, нижнем белье или совсем без него, Аня была солидарна с ней.
Да и атмосфера в семье Макаровых накалялась всё сильнее, а в момент спектакля-битвы хотелось уйти из дома или дать кому-нибудь из любящих супругов по башке, и этот кто-то был явно не Боря. Девчонки говорили Машке, что она напрашивается на скандал, но всякий раз она умудрялась рассказать обстоятельства и подробности очередной ссоры так умело, что всё поворачивала в свою сторону, будто они не были рядом и не слышали всего с самого начала.
Боря был не боец, в отличие от Машки, и она прекрасно это понимала, но с бычьим упорством переделывала его под себя и заставляла быть таким, каким хотела его видеть. Он всё приглядывался, ждал, когда хаос и глупость закончатся и будет как раньше. С профессией у него ничего не получалось, спектакли ставить никто не звал, идти подрабатывать в Дом культуры он не хотел, а ожидание работы было невыносимо. Но больше всего он уставал от скандалов с женой, они были ему неприятны и несвойственны. Каждую подобную перепалку он сильно нервничал, соглашался со всем, что говорила Машка, и старался сбежать.
Однажды, когда Боря стоял в прихожей, в очередной раз придумывая, как бы уйти, пока жена не наговорила лишнего, он остановился, замешкался, начал искал на полочке крем, чтобы почистить грязную обувь, выглядел он при этом потерянным и жалким.
– Ах, ты меня не слушаешь? Хотел свалить по-тихому опять? – В маленькую прихожую прибежала Машка, встала руки в боки в полуметре от Бори и истошно завопила.
После родов она сильно располнела и оба́билась, носила толстые старческие очки, ей можно было смело дать лет сорок. Никогда не была она девушкой тихой, но и наглой её назвать было нельзя, она была по-своему обаятельной, похожей на забавного плюшевого медвежонка, тоже нелепого, и в этом они были похоже. По натуре Машка была незлая, скорее замученная и уставшая, и это давало ей глупую самоуверенность, которую сложно было сбить каким-то аргументом, если она что-то решила.
Замужем она расхрабрилась, покрикивала на Борю чаще и больше, иногда орала резко, нагло и громко, будто ей шилом в зад ткнули. Сейчас она выскочила к нему, насупилась, дышала часто, пыхтела, как паровоз, некоторое время понаблюдала, что он делает, не услышала ответ на свой вопрос, энергично заходила по коридору к кухне и обратно к прихожей, не зная, что сказать. Боря спокойно стоял и продолжал чистить свои ботинки.
– Ты – тупой! Понимаешь, ты – тупой! Надо идти и зарабатывать! Ногами идти и за-ра-ба-ты-вать! Раз-два, раз-два. – Она маршировала, показывая Боре, как, по её мнению, нужно это делать. – Руками за-ра-ба-ты-вать, по́ял?! И ногами. Как нормальный мужик! По́ял?! А не как говно в унылых тре́никах. Поял?! Стоит он передо мной, кривляется! Как об стену горох. Ту-по-о-ой! – Машка злилась, показывая то на руки, то на ноги, била себя ладонью по лбу, потом кулаком по стене, показывая мужу степень его тупости.
– Больно, ты… – медлил с ответом Боря, лицо его кривилось, он часто моргал, никак не решался сказать главный аргумент то ли из страха за то, что сейчас за эти слова ему достанется, то ли из-за своей интеллигентности, но всё же он решился, выдохнул и быстро произнёс: – Востра́! Вот! – в конце произнесенной фразы он попытался поднять указательный палец, но получилось неловко, он испугался и быстро спрятал палец в кулак.
– Востра́?! У́ти-пу́ти, у нас голос прорезался. Надо же! Востра́?! Придурок! Давно пора забыть свой интеллигентский язык и пойти на станцию мешки таскать! – отвечала она ехидно и зло.
– «Интеллигентский» не говорят, Маш, – попытался он защититься от Машкиного нае́зда.
– Чего?! Учить он меня будет! Может, словарь мне ещё принесёшь? Сыну есть нечего, одежды никакой, а он мне тут выеживается – востра́-хуйстра!
Боря не знал, что возражать, что-то мямлил про то, что есть же какая-то одежда у сына, они опять обменялись любезностями, потом всё стихало. Машка знала, что злиться бесполезно, пошла на кухню, что-то поделала по хозяйству и продолжила битву.
– Задолба́л ты меня, козёл! Как же ты меня задолба́л, блин! – прибежала она снова в прихожую к мужу.
– Я не козёл, Маш, хватит уже! Ты сейчас напрасно сгущаешь краски, к тому же всё не по адресу, я не виноват, что в стране бардак, – продолжал неумело оправдываться Боря, пытаясь по-своему восстановить справедливость и оставаться в рамках приличия.
– Сгущаю краски?! Ещё «Мария» меня назови и на «вы»! Давай, чё там?! Взывай к моей сущности, к женскому милосердию! – Она дразнила его, откровенно издевалась и набрасывалась снова. – Иди на хрен – вот тебе адрес! Это дом, а не сцена, усёк?! Заворачивает он мне тут, сценречь, мля! Ещё шпаги достань, фехтованием займёмся. У меня, между прочим, пятерка была по фехтованию, ты в курсе? Я т-тя заколю одним уколом! – Машка, несмотря на то что места было мало, встала в классическую позу фехтовальщика перед началом боя, которую знала наизусть с урока сценического движения в училище.
– За что, Маш?! – Боря прыскал со смеху, потому что невозможно было не рассмеяться, глядя на толстую женщину в драном халате, стоящую в позе мушкетёра перед боем.
– Что за что?! – нервно переспрашивала Машка. – За что на тебя ору?! Ты чё, до сих пор не всасываешь?
– Ну и жаргончик?! Пятерка по фехтованию, за что, Маш? Не понимаю, – тихо отвечал Боря, быстро надевал одежду, обувь и направлялся к выходу.
Было понятно, что конфликт спадал или переходил в стадию лёгкой пикировки. Если же он не успевал сбежать и оставался дома, то снова пытался неумело вставлять нелепые аргументы в ответ на нападки и жужжания супруги. В итоге она окончательно добивала его «интеллектом и весом» и не давала сказать ни слова. Если же он уходил, что случалось чаще, то приходил поздно или на другой день, приносил небольшие деньги, не рассказывал, откуда, и наступало временное перемирие. Казалось, это будет вечно. Валерик с Ши́лкой принимали всё безропотно, Валерик чаще ревел, Ши́лка лезла под ноги, мяукала громко, возможно, из чувства протеста или потому, что просто хотела есть.