Она достала свои таблетки, залпом проглотила всё, одну партию за другой, вдогонку запила чуть тёплым растворимым кофе, чтобы наверняка. Пила спокойно, расчетливо, не было ни слёз, ни сил, ни эмоций. Сердце продолжало колотиться. Спустя несколько минут мелькнула мысль о том, что сейчас она может действительно умереть. Прямо сейчас. Она продолжала глупо сидеть и смотреть в одну точку, через некоторое время появилась какая-то тряска внутри, тело задрожало, в долю секунды она ясно поняла, что очень хочет жить.
Следом почувствовала небольшое головокружение, предметы расплывались перед глазами, она с трудом могла встать, неуверенно заходила по комнате, её пошатывало, она накинулась на воду из банки на столе, плохо понимала, что делает, но очень хотелось пить. В полуобмороке доплелась до туалета, усилием воли засунула пальцы в рот. Её стошнило. Стало легче. Кое-как дошла до умывальника, включила кран, жадно стала набирать воду в ладони, пила её и горстями лила на лицо.
Поднимала голову, смотрела в зеркало, еле ворочала языком, что-то типа «не-е-ет…», и снова умывалась. Что означало «нет», было неясно, но одно она знала: умирать она не хочет. Она не понимала, что делает, но примерно часа два она пила воду, её тошнило, она снова пила, умывалась и ложилась на кровать. Хорошо, что никто не приходил и не видел её, а чуть позже приехала Иринка. Подруга сначала запричитала, когда увидела перебинтованную руку, со страхом в глазах кивала, молча слушала, потом заварила крепкого сладкого чая, они попили, она вытерла в умывалке капли крови и не отходила от Ани ни на шаг.
Спустя пару месяцев старшина Кириченко закончил службу и уехал домой, а ещё через некоторое время Аня продолжила переписываться с Вовкой, тем более что он писать не прекращал. Она решила, что он далеко и обидеть её не сможет, что он самый надёжный друг, который никогда не предаст и понимает больше всех. Он и подруга Иринка. «Она-то уж точно не предаст», – успокаивала себя Аня.
Тем временем Вася изо всех сил ухаживал за Иринкой: с трепетом и волнением подходил к ней, отчаянно добивался того, чтобы просто постоять рядом. Они долгое время даже за руку не держались, как рассказывала Иринка. Всё чаще он приходил, они гуляли рядом с общежитием или просто сидели в комнате, со всеми девчонками. Он ничего от неё не требовал. Аня поняла, что и к ней Вася отнёсся по-особому и помогал тогда ночью в клубе потому, что она подруга Иринки, которая спустя какое-то время предъявила ему ультиматум: никакой постели до свадьбы.
Он обрадовался, что она придерживается таких же старомодных взглядов, как и он, и стал ухаживать с ещё бо́льшим рвением и вниманием. Аня замечала всё это и раньше, но тогда ей было не до того, хотя она понимала, что познакомились они в одно время, что и она с Олегом, а отношения развивались по-разному. Аня радовалась за них, немножко завидовала и никак не могла понять, что с ней не так. Сначала она думала, что у Иринки с Васей не любовь совсем, всё слишком строго, спокойно и долго: ни страстей, ни больших эмоций. Но каждый раз, размеренный и спокойный Вася доказывал отношение делами: придумывал для Иринки милые радости, долго выбирал цветы, советовался с Аней, приносил конфеты, которые невозможно было достать, тем более солдату, всегда подавал руку, поправлял на её одежде складочки и соринки. Если видел, что она куда-то напряженно смотрит, сразу тревожился, что случилось и не нужна ли ей его помощь. Всё это было забавно и трогательно и ясно, что Вася парень надёжный, а то, что он вырос в подмосковной деревне и воспитала его одна мама, только увеличивало его шансы. Словом, всё у них было хорошо, и дело шло к свадьбе.
Они оканчивали третий курс, ей казалось, что всё она делает, бессмысленно, что никому не нужны её знания и умения, учёба не шла на ум. Она решила бросить училище. В тот момент, в коридоре её поймала классная руководительница курса. Первый раз за многие годы они поговорили по душам, взрослая женщина терпеливо и подробно объяснила ей, что она её хорошо понимает, что мужчину хорошего в своей жизни Аня ещё встретит, а диплом может не получить никогда. Почему-то Аня поверила ей и была действительно рада, когда закончила учиться и получила диплом.
Потом случилось это ужасное и внезапное для Ани распределение. И теперь Аня должна была ехать работать домой, в сельский клуб. Деваться было некуда. Но она всё же решила поехать в Юра́й, поискать там работу. Вовка из Германии в письме предупредил родителей о её приезде, но она остановилась у Алёнки, а на следующий день всё же пошла к ним. Волновалась, переживала, придумывала подходящие слова, сочиняла на ходу, как будут пить чай, говорить обо всём, станут ближе. Она везла им гостинцы и предвкушала встречу, но дома родителей не оказалось. Дверь открыл Вовкин старший брат, здоровый ды́лда, с угрюмым и суровым лицом, он без особого внимания посмотрел на неё и на объяснение, кто такая и зачем пришла, невнятно пробурчал: «Никого дома нет, чё передать…» и не пустил её за порог. Аня растерялась, расстроилась, ничего не передала, ушла и решила не возвращаться.
У Алёнки она переночевала ночь и переехала жить к давним знакомым своих родителей. Они приняли душевно, гостинцы, которые Аня везла для родителей Вовки, она с удовольствием выложила на их стол. С Алёнкой они встретились потом в кафе, немного поговорили и разошлись. Она почему-то вела себя нагло и заносчиво, смотрела на Аню свысока, щеголяла модными нарядами, хвасталась тем, что выходит замуж, что муж влиятельный человек в городе, бизнесмен, но помочь Ане ни в чём не захотела. Аня порадовалась за Алёнку, но поняла, что больше не хочет с ней встречаться.
На следующий день она нашла работу на транспортном предприятии, которое называлось УТТ-2. Когда зашла в их библиотеку, чтобы погреться, разговорилась с библиотекарем, та рассказала ей, как она приехала сюда, про жизнь на Севере, про то, где ей предстоит трудиться, позвала пить чай, Аня согласилась, и в разговоре выяснилось, что женщина знает Вовку, что он работал на этом предприятии перед уходом в армию. «Как здорово всё складывается, и какие гостеприимные люди на Севере», – подумала Аня, отхлебывая горячий чай.
Она, немного смущаясь, поделилась, что хотела бы остаться здесь и ждать Вовку, та поддержала ей, но предупредила, что первые три года будет непросто, но привыкнуть можно. «Образуется всё, но пока не привыкнешь, нельзя уезжать. Легко не будет, но раз решила, не сдергивайся, перетерпи, трудно будет – приходи сюда, поговорим», – наставляла она. Работа, которая ждала Аню, не особо нравилась ей: нужно было проводить вечера отдыха и праздники нефтяникам, газовикам и их семьям. Не любила Аня все эти веселу́хи. Если бы спектакль поставить или отрывок из произведения, а то прыгай, как клоун, развлекай всех. Не по ней была такая работа, да ещё иногда нужно выезжать на дальние точки, работать по вахтам, и климат здесь суровый.
Хотя климат меньше всего расстраивал Аню, в Ко́шкино морозы стояли такие же, с той только разницей, что это было в Свердловской области, а Юра́й – в Тюменской. Если напрямую ехать, и если бы была такая дорога, километров двести всего между ними, а тут надо было: или через Свердловск поездом, или только на вертолете два часа. Ещё в Юра́е платили северные надбавки и это был город. Для Ани радость была ещё в том, что она добилась этого сама, у неё появлялась самостоятельная жизнь, да и Вовка тут. Правда, было много неясного и противоречивого, но в целом она была рада.
А главное, что ей как молодому сотруднику давали здесь однокомнатную квартиру, точнее, она была вторая в очереди на квартиру в новом доме, который уже сдан: ей даже сказали номер дома, микрорайона, показали место на карте, и из окна, где будет находиться будущая квартира. Всё это казалось немыслимой удачей, только нужно было взять открепление из отдела культуры, в который она случайно угодила. Счастье было настолько близко, что Аня была немного напугана и на радостях позвонила этому «тупому и беся́чему идиоту», начальнику отдела культуры, который сговорился с матерью и забрал её в свою вотчину. «Идиот» грозно сказал, что никуда её не отпустит, что она официально распределена, «нечего воду мутить, приезжай и работай».
Может, ей нужно было плюнуть на все эти условности или попросить мать, чтобы она устроила всё обратно, но она не сообразила, расстроилась, сразу вспомнила бабушку Лиду, которая говорила про «сильно радуешься, плакать будешь» и про «не жили богато – не́ча начинать». Потом пришёл на ум Бернард Шоу с пьесой «Дом, где разбиваются сердца». Фразочка у него такая там была, типа для счастья надо устать. И чтобы окончательно себя доконать, она всё же позвонила матери, но та опять запричитала про то, что нужно прибиться к одному берегу, чтобы она не выдумывала ерунды и ехала домой.
Почему-то Аня решила, что, если бы Вовка был рядом, всё пошло бы иначе. Ночь провела в переживаниях и решила лететь домой, проклиная дурацкие законы, материнскую заботу и своё слабоволие. Никто её особо не торопил, можно было подождать и договориться с работой в УТТ-2 на позднее время или найти другую работу, остаться здесь, ничего не бояться, но она занервничала, засуетилась и решила лететь домой.
Хорошо помнила день отлёта. Она выглядела прилично, но нелепо в чёрной муто́новой бабушкиной шубе, которая была тяжёлой и на размер больше, вдобавок на голове возвышалась огромная мохнатая мамина шапка из черно-бурой лисы, на ногах – громоздкие кисы́ (ханты-мансийские расписные валенки), на руках большие варежки со звездами скандинавского узора. Дома она всё тщательно подбирала по отдельности, хотела выглядеть не хуже городских, но, когда надела всё вместе, оказалось, что всё это не подходит друг другу и настроение испортилось.
Менять одежду было некогда, да и не на что, поэтому Аня махнула рукой, решила, будь что будет, но всё время, когда одевалась или выходила на улицу, чувствовала себя лет на двадцать старше. При встрече с кем-то, кто был знаком или нравился, ей было неловко, она быстро снимала шапку, будто невзначай или её разжарило, на сибирском-то холоде, но зато так она выглядела не совсем паршиво и сходила за местную.
Накануне до утра они пили вино со знакомыми, у которых остановилась, она немного отвлекалась от грустных мыслей. Посидели весело, наутро всё же её мутило, хотелось спать, и болела голова. Вся компания решила проводить её, но она настояла на том, что провожать не нужно, обещала позвонить, когда долетит, и пошла к остановке автобуса, который почти сразу увёз её в аэропорт.
В маленьком Юра́йском аэропорту народу было много, несмотря на это она нашла себе место и присела в ожидании посадки. Через некоторое время объявили, что вылет задерживается, в связи с погодными условиями. Соседи, знакомые ко́шкинцы, которые тоже летели домой, объяснили, что всё это ненадолго и можно не расстраиваться, если большие самолеты летают, значит, их вертолёт точно полетит. Она успокоилась, оставила вещи соседям и решила прогуляться поблизости. Погода была хотя и нелётная, но хорошая, большого мороза не было, шёл небольшой снег. Она шла, смотрела на людей, на автобусы, которые подъезжали и уезжали. Было спокойно, несмотря на будний день и рабочий шум аэропорта.
Вдруг она заметила среди тех, кто шёл к одному из рейсовых па́зиков, модно одетого, во всем джинсовом и заграничном, со спортивной сумкой наперевес, её Вовку. От неожиданности она застыла на месте. «Не может быть, чтобы это был он! Не может быть! Фантастика!» Но это был он, такой хороший, близкий, свой. Она хотела рвануть к нему, пока автобус не уехал, но встала, как вкопанная. А если обозналась? Посмеёмся вместе. А если это он, сколько радости будет. Но она продолжала стоять. Только теперь она стояла, потому что поняла, что не подойдет к нему в таком виде никогда и ни за что, даже если он сам сейчас придёт и будет просить, она просто убежит от него.
Она некрасивая сейчас, нельзя ему её такой видеть. Посмотрела на свои ноги в киса́х, на шубу, на варежки, потрогала шапку, резко, со злостью сняла её. «Чучело!» Стало обидно за себя и стыдно: за то, как она выглядит, за то, что ведёт себя, как ребёнок, но сделать ничего не может. Стало страшно оттого, что именно сейчас она всё и портит. Она стояла и радовалась тому, что видит его, но поняла, что делать ничего не будет, и к горлу подступила тошнота, видимо, от вина и от осознания своего бессилия.
Вовка зашёл в автобус, мотор пазика зарычал, будто давил на неё, заставлял что-то сделать, мол, давай иди, но она продолжала стоять столбом, будто нарочно, себе и всем назло, будто её удерживали силой. Минута, другая, ещё можно было всё изменить. В голове крутилась только одна мысль: «Почему я должна подходить? Пусть он подходит! Он – мужчина». Она не подумала, что он не ожидал её здесь увидеть, мог не узнать, не заметить, к тому же летел на всех парусах домой из армии. Двери автобуса закрылись, и он уехал.
Аня тихо пошла вслед уходящему автобусу и смотрела, пока он не скроется из вида. Постояла, голова стала замерзать, она надела ненавистную шапку, развернулась и побрела к аэропорту. Час спустя она летела домой, вспоминала, что случилось, повторяла про себя, что она обозналась и что это был не Вовка. Дома ей сказали, что он звонил, велел передать, что прилетел сегодня, и чтобы она перезвонила, когда приедет. Она, тяжело выдохнула, села на стул и заплакала от досады.
Позвонила Вовке на следующий день, хотела сказать, что не подошла, потому что он был такой заграничный и модный, а она была похожа на жену местного оленевода, а не на девушку, которая встречает парня из армии. Ему же сказала, что показалось, что это был он, но автобус уже уехал. Вовка пожалел, что не встретились, рассказал, что не предполагал, что получится так быстро прилететь, извинялся, что не предупредил и не смотрел в аэропорту по сторонам. Они опять поговорили обо всем и не о чём, договорились созваниваться и переписываться.
Аня отработала в Ко́шкино весь девяносто первый год, много раз жалела, что не окликнула тогда Вовку и не осталась в Юра́е. Она вообще часто и о многом жалела. В начале зимы Машка Макарова позвала её к себе, в Амози́тск, Аня долго не раздумывала, сказала, а точнее, соврала матери, что там хорошая перспектива, хотя из всего, что она точно знала, было ясно, что Амози́тск – город рядом со Свердловском, там больше возможностей и перспектив. Машка заверила, что поможет и первое время она будет жить у неё.
Работа нашлась сразу. Её легко взяли в большой и главный Дворец культуры города заведующей массовым отделом. Должность считалась престижной, неплохо оплачивалась, начальников над ней никого не было, кроме директора, но через полгода Ане надоела такая «клубная жизнь». Ну не любила она проводить массовые мероприятия, да ещё и пьяному населению, и скакать, как Арлеки́но, не по ней, хотелось большого и настоящего. Из-за этого не заладились отношения с начальством, и потихоньку растворялась мечта о том, что в городе и на новом месте будет всё иначе.
Уход из Дворца культуры ускорил февральский вечер в честь вывода войск из Афганистана. Главный амози́тский афганец, высокий и красивый десантник Гоша, начал приставать к ней, громко ругаться и орать на весь дворец, что всё будет так, как он сказал, она пряталась от него, несколько раз вежливо отказала ему и поняла, что он не успокоится. Особенно её испугало то, когда она увидела, как Гоша легко сжал в кулаке рюмку водки, та захрустела, на пол посыпались осколки, а по руке бойца полились кровь и водка. Он грозно матерился, как-то странно рычал и шипел, смотрел на неё в упор, лицо у него было багрового цвета.
Она забыла, что ведет вечер, не закончила его, бегом, садами-огородами, под прикрытием ребят-музыкантов, убежала домой к Машке. Долго не могла прийти в себя, решила, что больше праздников никогда вести не будет. Дело замяли, ей передали, что афганец извиняется, что больше он так себя вести не будет и передает ей коробку конфет. Она оставила конфеты у себя на столе, сказала, чтобы ели все, кому хочется, и написала заявление об уходе. Её уговаривали, предложили должность поспокойнее, но она стояла на своём.
В отделе культуры на тот момент была вакансия, в Парке отдыха и развлечений. Эта «контора Никанора» оказалась через дорогу от Дворца культуры, в подвальной каморке, точнее, там было место отдыха, сам парк находился в минутах пятнадцати ходьбы. Аня устроилась туда, пришла в первый день на работу, весь рабочий день проговорила с единственной коллегой, та пообещала, что она обязательно умрёт здесь с тоски.
И действительно за день она не сделала ничего, а оставшиеся два часа рабочего времени просто лежала, положив голову на стол, и даже немного поспала. Такая перспектива ей не понравилась ей, и она уволилась снова. Они с девчонками смеялись: никогда её карьера не начиналась и не заканчивалась так стремительно: в трудовой книжке значилось, что она значилась культорганизатором, в Парк отдыха и развлечений один день. «Кто вообще, захочет качаться на качелях зимой, на Урале, в сорокаградусный мороз?! Деби́л какой-нибудь или пьяница?» – успокаивала она себя.