Всю обратную дорогу ехали в одном купе, вспоминали, как еле-еле успели на поезд, как гуляли по Одессе, кто какие наряды купил, и пятое, и десятое. Вовка занял верхнюю полку, прямо над ней, часто его рука свисала вниз, он трогал ей волосы, забрасывал конфетки. Вечером, когда она ложилась спать, долго сидел рядом, потом укрывал одеялом, спрашивал, не дует ли из окна, не хочет ли она полежать наверху, на его полке и посмотреть из открытого окна сверху. Уступал ей место, выбегал на остановках купить еды на двоих, помогал накрыть на стол, убирал со стола. Было ощущение, что они живут в отдельной маленькой квартире.
Аня радовалась и грустила одновременно, особенно когда подъехали к Свердловску и пришла пора прощаться. Она ревела на весь перрон. Вовка успокаивал как мог, говорил, что будут переписываться, звонить друг другу, что осенью они встретятся. Он не знал, что ещё сделать, потом проводница резко закричала, отправила всех отъезжающих по своим местам, закрыла дверь и поезд тронулся. Аня бежала вслед, а когда вагон скрылся из виду, остановилась, повсхлипывала и побрела на вокзал к своим. Деревенские подружки были рядом, успокаивали её, ни разу не напомнили, что она почти не общалась с ними в Одессе, а теперь стали самыми близкими.
Потом действительно пошли Вовкины письма и звонки, полные нежности и тепла. Она ждала приглашения в гости, он не звал, и на осенние каникулы Аня улетела в Юра́й и становилась у Алёнки. В первый же вечер позвонила Вовке, он удивился и обрадовался, договорились встретиться на квартире у его друга. Но при встрече она не увидела в нём той радости, которая звучала в его голосе раньше. В квартире они были одни, в темноте и тишине, и Аня почувствовала что-то новое и неприятное: Вовка стал чужой. Он так же преданно смотрел в глаза, нежно и даже увереннее обнимал её, целовал, держал за руку, приятно гладил по волосам, но он был другим. Они почти не говорили, и он почти сразу начал её раздевать.
Она растерялась, поняла, что не хочет сидеть на чужом диване, убрала его руки, он хмыкнул, спросил, что с ней, она сказала «ничего», он притянул её к себе, как тогда, в Одессе, на перроне вокзала, и они посидели молча. Потом начали говорить, но уже как люди, которым не о чем особо делиться. Они посидели ещё некоторое время, стало неловко, он засобирался домой, сказал, что в квартиру скоро придут, и проводил её до Алёнкиного дома, у подъезда они сухо расстались. Аня пришла домой, Алёны не было, мама её смотрела что-то по телевизору, Аня сказала, что пойдет примет ванную, поплакала там и пошла спать.
Она решила, что сделала что-то не так, что нужно было согласиться на раздевание, довериться ему, но почему она должна была делать это в какой-то чужой квартире, в спешке? Она подумала, что нужно время и всё наладится. Через день Вовка пришёл к ним в гости, они пили чай с пирогом, он был такой же, как прежде, заботливый и весёлый. Через несколько дней она улетала домой. Он не провожал в аэропорт, сказал по телефону, что не успеет, потому что нужно помочь родителям. Они опять сухо распрощались, договорились звонить и писать.
Она окончила школу и поехала учиться в Свердловск, Вовку призвали в армию, в Германию, в Западную группу войск. Переписываться они продолжали, но чаще она тянула с ответом, учёба занимала много времени: занятия по режиссуре, мастерству актёра, сценической речи, сценическому движению, репетиции допоздна, экзамены, зачёты, надо было много читать, было не до него. Потом пришло время учебной практики, шёл девяностый год: становилось непросто, еда и одежда были по талонам, писать про плохое не хотелось, а хорошего было мало.
Но она всё же писала ему разные глупости, вроде той, что порадовалась, когда удалось купить свои любимые пирожки с повидлом за пять копеек. Она обожала эти пирожки, длинненькие, как сосиски, круглые, жирные и вкусные. Когда они с девчонками шли за ними в соседний магазин, слюной исходили, а потом ели и решали, что тому, кто придумал их, надо поставить памятник. Ещё она придумала жарить картошку на воде. Случайно так вышло, от безысходности, получалось вкусно и даже с корочкой.
Но про один случай она не написала Вовке. Однажды, когда совсем не было еды, они с однокурсницей, маленькой, худенькой и скромной Светкой Мышкиной, при содействии всей весёлой и дружной общажной банды, решили украсть колбасу из большого нового супермаркета «Мария». Она ни за что не решилась бы на это, но все хотели есть, а заодно и проверить себя, пощекотать нервы: получится или нет. Шли, как в разведку: надо было понять обстановку и взять «языка», то есть колбасу. Страшно было, но дома ждали голодные люди, это подстегивало и помогало. В удачный исход операции не верилось, но всё получилось.
«Как дурочки, набросились, ага?!» – весело, нервно и с гордостью говорила Аня Светке, будто та не видела, как после их прихода девчонки окружили их и дико радовались. Принесли они два больших батона колбасы «Чайной» и одну маленькую бело-голубую пластиковую баночку фирменного свердловского майонеза «Провансаль». Устроили пир. В чьих-то запасах обнаружилась пачка макарон, булка хлеба. Наварили и нажарили еды. Ели и хохотали, придумали, что поставят про это зачи́н, так в студенческом театральном кругу называли задание для занятий по режиссуре в форме мини-спектакля, в котором, как настойчиво объясняла им мастер на каждом занятии, должен быть смысл и история. По зачи́ну оценивали их уровень знаний и таланта. В общем, к ближайшему зачёту по режиссуре они знали, что делать.
На следующей неделе повторили «подвиг с колбасой», но для более узкого круга нуждающихся. После этого они со Светкой дали зарок, что больше не сделают это никогда. Один раз, позже, она всё же нарушила зарок: уже после окончания училища голоднющая пришла в «Марию», остановилась около открытого холодильника с продуктами, быстро схватила и спрятала небольшой кусок колбасы в сумку и вылетела из супермаркета, как ошпаренная. Еле дошла домой, ноги подкашивались от страха, голова гудела, мысли о том, что она воровка, не отпускали. После она действительно никогда не заходила в этот магазин и ничего подобного не делала, а когда было голодно, ела побольше хлеба и пила воды.
Вовку из армии Аня ждала как могла: примерно за год до его дембеля, когда училась на третьем курсе, в ноябре месяце, встретила в клубе воинской части 61207, где они проходили производственную практику, красавчика старшину Олега Кириченко. Влюбилась сразу. Началось с того, что командиры этой части в добровольно-принудительном порядке заставили солдат, в основном из первой роты, которой командовал старшина Кириченко, участвовать в концерте художественной самодеятельности. Поскольку воинам было трудно сообразить что-то феерическое, один из них, звали его Ваня, а попросту Ванёк, который раньше учился в их училище, вспомнил родные пенаты и попросил помощь с постановкой концерта у студентов любимого отделения театральной режиссуры.
На его призыв педагоги откликнулись и дали ему в помощь студенток, которым как раз надо было закреплять и проходить учебную практику. Вместе с солдатами первой роты, а если нужно было, то подключали и других, они начали придумывать концертные номера. Смазливый и нагловатый старшина Кириченко не участвовал в подготовке, но частенько приходил в воинский клуб посмотреть, как продвигается дело. Ванёк ходил счастливый, он был очарован Варей Мухиной, их однокурсницей, и она отвечала ему взаимностью, к тому же он руководил всем процессом как режиссер и был доволен, что он тут главный.
Почти каждый вечер они репетировали, а под Новый год показали офицерским детям сказку, провели «ёлочку», а ещё позднее сделали шикарный концерт к 23 Февраля и 8 Марта.
Учёба и практика шли своим чередом, Олег продолжал заходить в клуб, поглядывал на Аню, двусмысленно улыбался, они обменивались парочкой фраз, и он уходил по своим делам. Она всегда с нетерпением ждала его прихода, ловила каждый его взгляд и слово. Он приходил, она подбегала к нему, они говорили недолго, он целовал её на прощание и уходил. В это же время подруга её Иринка, с которой они вместе поступали в училище, сдружились ещё с абитуры и были не разлей вода, жили в одной комнате общежития на Посадской, познакомилась с ефрейтором Васей. Он ухаживал за ней смешно, неуклюже, но трепетно и от всего сердца. Парень был простой, деревенский, из Подмосковья, и, судя по всему, дело шло к свадьбе. Варя вовсю крутила с Ваньком сумасшедший роман, и от этого или по своей неспокойной натуре Ванёк бегал, как ужаленный, по части и по их общежитию и вдвое больше радовался тому, что официально можно было говорить всем, что он старается для дела.
Надо сказать, что от этого его желания и движения дело действительно получалось и двигалось скорее в нужном направлении. Любовь была как нельзя кстати для их общей практики. В общем, все были довольны, а в середине марта они с однокурсниками подрабатывали на празднике Проводы зимы в Центральном парке культуры имени Маяковского. Аня сначала согласилась, потому что деньги были нужны, но потом сказала, что передумала, плохо себя чувствует, нашла себе замену и не пошла на «халтуру». Они с Олегом договорились провести день вместе. Это было их первое свидание.
То, что оно должно проходить у неё в комнате, Аню не смущало. Она ни о чём другом думать не могла, только об этой встрече, но сначала она захотела заранее поехать к проходной воинской части, чтобы понять: отпустят ли Олега в увольнение. Она могла подождать дома, перезвонить ему или он бы мог позвонить на вахту общежития, что делать нежелательно, сказать о результате, но ей хотелось увидеть его, показать, что готова на всё. И она с раннего утра поскакала козочкой к воротам части.
Было воскресенье, всё складывалось удачно, Олег вышел к ней с видом победителя: его отпустили, она потянулась к нему, он осторожно посмотрел по сторонам и только потом они поцеловались. Аня всю дорогу ластилась к нему, заглядывала в глаза, он снисходительно улыбался, важно посматривал и поправлял ремень на шинели. Было заметно, что он доволен, сурово сказал, что свободен до пяти вечера, по-хозяйски взял её за руку, скорее как ребёнка, чем как девушку, она преданно кивнула, прижалась к нему, и они направились к автобусу, обходя мартовские лужи и грязь. Ей казалось, что они настоящая пара и всё окружающие смотрят только на них.
Доехали быстро. Сняли верхнюю одежду, прошли. В комнате общежития было темно, холодно и не очень уютно. Ей на мгновение вспомнилось последнее свидание с Вовкой, в квартире его друга, она захотела, чтобы всё было иначе. Для начала она решила заварить чай, Олег суетился, сказал, что чаю не хочет, как-то нервно заулыбался, торопливо погладил ей волосы, почти не целовал. Потом они присели на кровать, он трогал её, что-то говорил, она не особенно понимала, что происходит, не успевала сообразить, как они легли. Она только увидела его лицо перед своим, он поднял ей юбку, стал уговаривать довериться ему и делать, как он говорит.
Она делала, точнее, ничего особенного она не делала, даже не поняла, что случилось, не почувствовала ничего, о чём говорили девочки, только слышала, как скрипит кровать, как кто-то говорит в коридоре, как капает с крыши капель, и ощущала, как больно в ней отдавалось каждое его движение. Было неуютно и неприятно, тянуло внутри и внизу живота. Всё произошло быстро. Ей вдруг стало очень стыдно, она на мгновенье удивилась, стоило ли ради такого переживать и беречь себя, но не успела ответить себе на этот вопрос, как её возлюбленный вскочил с кровати, быстро начал поправлять одежду, которую ни он, ни она не снимали.
Аня укрылась одеялом и посмотрела на Олега, глупо улыбнулась и готова была разреветься. Она не понимала, что происходит, почему он убегает, не обнимает её и не целует. Он уже стоял у двери и собирался выйти, но, видимо, Аня выглядела так жалостно, что он подошёл, чмокнул её в щёку, сказал, чтобы она не обижалась, что увольнение заканчивается и нужно уйти. Она чувствовала себя странно: только что она была с любимым мужчиной первый раз в жизни так близка, и вот он ушёл, а она ничего не может поделать.
Хотелось закричать, но она покорно кивнула, промямлила «я понимаю» и встала, укутавшись в одеяло, чтобы проводить его до дверей. Он подмигнул, велел не грустить, щелкнул по носу, улыбнулся своей обаятельной улыбкой и ушёл. Она закрыла дверь, медленно села на стул, растерянно посмотрела на кровать и заплакала. Потом посидела ещё, заварила чаю, попила, подошла к окну, закрыла шторы, легла на Иринкину кровать, укрылась одеялом и уснула.
В следующий раз Олег заскочил в клуб, к ним на репетицию, сказал, что у него есть полчаса, весело подхватил Аню, и она, ничего не понимая, побежала вслед за ним, в будку знакомого киномеханика. Она забыла про всё, что было в общежитии, снова делала всё, что он просил. Минут пятнадцать они провели, делая то же, что на кровати в её общежитии, в таком же механическом темпе, без особых нежностей, она при этом лежала на холодном железном столе. Так же как и в прошлый раз, всё произошло быстро, только Ане после этого было ещё хуже, потому что Олег ещё быстрее соскочил и убежал, оставил её одну в чужой комнате. Она пулей вылетела оттуда, впопыхах поправляя одежду.
Они встретились ещё раз: он пришёл в клуб, отозвал её в тёмный пустой зрительный зал и серьёзно сказал, что больше у них ничего не будет, им надо расстаться и что дома его ждёт девушка. Она выслушала и сначала подумала, что всё это неправда, что его заставили сказать такое, но, когда увидела, что он спокойно развернулся и пошёл из зала. Она присела на стул рядом, губы подрагивали, из глаз катились слёзы. Она вспомнила о том, что девочки и знакомые солдаты, с которыми они сдружились на репетициях, намеками и напрямую давали понять, что Олег её обманывает, но она слышать никого не хотела.
Она сидела в зале и тихо плакала. Иринка и Варя нашли её, узнали, что случилось, сходили за валерианкой к начальнику клуба, она выпила. На какое-то время стало легче, но боль не уходила, мысли наслаивались одна на другую, девчонки оставили её и пошли репетировать, но поглядывали за ней со сцены. Она недолго посидела, повсхлипывала, потом резко соскочила и побежала. Иринка с Варей увидели, что Ани нет, и побежали её искать.
У них в этом клубе была комнатка, в которой они собирались вместе и обсуждали мероприятия, Аня бежала туда. Она заскочила в неё, увидела окно, поняла, начала открывать наглухо закрытые окна, они никак не поддавались, она упорно тянула раму на себя, но та даже не приоткрылась, она рванула ещё раз, рама поддалась. В этот момент в дверях появилась Иринка. Аня стала открывать ещё быстрее, рама открывалась, но с трудом. Иринка подбежала, сгребла её в объятья и, хотя была на голову ниже и на пару размеров худее, сильно держала её, как в тисках, стала говорить о том, что она с ней, что ничего не нужно, что они справятся.
Аня сначала не сдавалась, дёргалась из объятий, но потом обмякла и зарыдала в истерике на плече у подруги. Через пару минут на пороге появилась Варя, которая привела Васю, подбежала к Ане с Иринкой, обняла их, начала гладить Аню по голове и уговаривать. Вася посмотрел на девчонок, приблизительно понимая, в чём дело, и стал закрывать окно. Когда Аня окончательно пришла в себя, наступил вечер. Помнила она только то, что вокруг были солдаты, кто-то куда-то бегал, что-то приносил, а теперь она сидела в той самой злосчастной киномеханицкой, и Иринкин Вася наливал ей чай. Он же рассказал, что девчонки уехали, а поскольку она плохо передвигалась самостоятельно, её привели сюда, где скрывают от начальства, и пока все не уснут, нужно сидеть тихо.
Он объяснил, что договорился с ребятами из автобата, чтобы те подъехали к клубу, солдаты её прикроют, ей нужно только быстро выйти, запрыгнуть в командирский «бобик», спрятаться в нём и не выглядывать, пока не проедут КПП. Так её вывезут из части и доставят в общежитие. Вася объяснял спокойно, она кивала, отхлебывала чай и смотрела стеклянными глазами. Чуть позже всё так и случилось: Аня шла по ночному клубу, как в тумане, Вася шёл впереди, говорил ей, чтобы ничего не боялась и не обращала ни на кого внимания.
Солдаты, которые были там, почему-то не спали, их было много, они делали уборку клуба, смотрели на неё крадучись, но она ощущала их жгучие и говорящие взгляды. Она опустила голову, было очень стыдно, запрыгнула в машину и сразу упала вниз, как просил Вася, чтобы не выдать всех, кто старался ради неё и рисковал. Машина тронулась. Она лежала и не шелохнулась, пока не проехали КПП. Потом солдат-водитель сказал, что можно встать, она осторожно села на сиденье и всё время смотрела на дорогу, на ночной город и вдруг по радио услышала ламбаду. Стало пронзительно больно и в то же время легко, словно ничего не случилось и опять можно танцевать и жить.
Почти через месяц девчонки рассказали, что старшина Кириченко параллельно встречался ещё с одной их однокурсницей, которая тоже приезжала с ними на практику в воинскую часть. Аня опять плакала, не верила и придумывала ему оправдания, ругала себя, решила, что он вернётся. Но этого не случилось, она оправдывала его, захотела сделать ему подарок, чтобы он понял, что она хорошая, простила его и рада встрече. Девчонки крутили у виска и отговаривали. Аня же никак не могла понять, как вести себя с мужчинами, что им нужно: с Вовкой ничего не было – он пропал, с Олегом было – он тоже пропал. Всё же с ней что-то не так. Она разрывалась от противоречивых мыслей, которым не было ответа, а потом стало так тяжело, что снова ей не захотелось жить. Она подгадала, когда все, кто жил рядом в комнатах, разъедутся по домам или куда-то уйдут, и заранее приготавливалась. Выпросила у кого можно было разных таблеток, вычитала в библиотеке, от каких можно уснуть и не проснуться, какие влияют на сердце, сколько надо при этом пить воды, и закупила понемногу несколько упаковок: аспирина, анальгина, цитрамона и снотворного при случае. А ещё попросила у парней со второго этажа ножеточку и купила лезвий для бритья.
Когда днём в воскресенье в коридорах общежития стало тише, чем обычно, она решилась. Достала наточенный нож, лезвия, подошла к общей раковине в умывалке, включила воду и под ней стала резать ножом левую руку в области пульса, она не понимала, как это делать лучше, просто глупо прорезала кожу, вздрагивала от боли и снова резала. Получалось не очень хорошо, видимо, нож был недостаточно острый. Она достала из бумажного конвертика лезвие и стала резать им. Кровь пошла сильнее. Ей стало страшно, она увидела несколько порезов, из которых лилась кровь, быстро прижала кровь рукой и побежала в комнату, замотала руку бинтом, сердце бешено колотилось, но решимость не прошла.