– Я щас приду!
Он зашел в калитку дома, где жили Прудины. Залаяла собака, на крыльцо вышел отец Димы, высокий и грузный Петр Иваныч, дядька лет пятидесяти.
– Здрасте! – чуть извиняясь, начал Егор.
– Здоровей видали! – недружелюбно ответил отец.
– Мне бы Димку. – Он нервничал.
– Зачем тебе? – Отец стоял, как крепость.
– Поговорить. Ну, надо… по делу, срочно!
– Спит он, – не спеша отвечал Петр Иваныч.
– Понимаю, но надо мне его, позарез.
– Позарез. Вон на веранде, только под утро пришел. Поди вместе шлялись? – Отец достал папиросы и закурил.
– Да что вы, я не по этому поводу.
– А я ничё и не сказал, просто смотрю. Вроде не якшаетесь, а тут принесла тебя нелегкая.
– Да я, мне… можно к нему? Разбужу, так разбужу!
– Иди, раз пришел! – Петр Иваныч пошел по двору, к бане.
Егор быстро заскочил на веранду. Димка не спал, выглядел уставшим и озабоченным.
– Не спишь?
– Уснешь тут! Это я для родителей, чтобы отстали.
– Понятно.
– Димон, ситуация ваще атас, надо договориться. Надька щас на кухне у меня, ждет, чё решим.
– Говори.
Мужики совещались недолго. Когда Егор вернулся домой, Надя пила чай в одиночестве, дома было тихо.
– Надь, мы вот чё сообразили. – Он в деталях стал рассказывать ей разговор с Димкой.
Она молча кивала, соглашалась, потом поднялась с места:
– Ладно, пусть будет, как будет, даже если будет наоборот!
– Надя, да чё ты, прорвемся, – подмигнул он, но это вышло как-то неумело и скорей обреченно, чем ободряюще.
– Знаешь, я как подумаю, что Лёша сейчас лежит там, на каком-то берегу, в ракитнике. Надо было сразу ничего не скрывать!
– Надя-Надя, ты это брось, это уже делу не поможет, решили, и всё.
– Дура я, Егор, и вас втянула в это, дважды дура.
– Теперь уже поздно, Надь. А помнишь, Пальма умерла?
– Помню, ты к чему это?