— Про лекарства это было сказано, — пояснил Рудольф. — И про рыжего. Лекарства, Арн, дорогие. Иные дороже коня. Хозяин их считает и попусту тратить не велит.
— Что значит, попусту? — сказал я.
— Попусту.
Рудольф хмыкнул.
— Наш хозяин человек расчётливый. Понапрасну не тратится. Кого поднять можно — на того лекарства и потратят: он после отработает, и на песке, и в кассе.
Рудольф повёл рукой в сторону валетудинария.
— А рыжий четвёртый день лежит с дыркой в бедре. Встанет — так не раньше, чем к весне, всю зиму жрать будет.
Он сплюнул себе под ноги.
— С него уже не вернётся. Напрасные траты.
— А если бы он выиграл?
— Тогда лечили бы!
Мне показалось: Рудольф удивился моему вопросу.
— Победителя лечат, Арн. Победитель — товар. Товар денежку несёт, в товар и вкладывают. Ты вот победи — над тобой всю ночь просидят и лекарств не пожалеют.
Он растянул губы: показал мне жёлтые зубы.
— Ты, Арн… живи, — сказал он.
Хлопнул меня по плечу и пошёл к воротам.
Я поднял железо и понёс его к оружейной.
Идти пришлось мимо валетудинария; дверь была приоткрыта, и оттуда потянуло уксусом. Под запашком уксуса ощущался и другой запах: сладковатый запах гнили. Я с таким уже сталкивался: под Каширой.
Монтажник Толик тогда замотал руку грязной тряпкой: пропорол ладонь арматурой. «До медпункта два километра. До свадьбы заживёт». Он смеялся, показывал руку мастеру. Через восемь дней у проходной висел лист с чёрной рамкой, и мастер обходил цеха — собирал деньги на венок.
Я дошёл до оружейной и сгрузил железо там на стол. Оружейник принимал все шесть предметов по очереди. Меч я положил перед ним последним, будто расставался с ним неохотно.
Ночью я отрабатывал движения в камере, в темноте.
Правая рука шла к груди, левая — ей навстречу. Ладонь ложилась на ладонь (в них не было сейчас ни рукояти сики, ни скобы щита). Перехват.
Раз. Два…
На «двух» вся конструкция перехвата оружия из руки в руку рассыпалась: кулак не проходил в скобу, если в нём зажата рукоять меча. Бронза упиралась в дерево, дерево упирается в бронзу… — даже в моём воображении.
Я начинал заново.
Поначалу Дакс наблюдал за моими стараниями (словно пытался понять, что за странные пасы руками я делал) — потом отвернулся лицом к стене.
По двору прошёл охранник — привычные звуки шагов, лязг железа у крайней двери, тишина. За стеной закашляли, долго, с паузами, и затихли.
Раз. Два…
«Три» никак не получалось.
Пальцы в темноте сходились и расходились — в моём воображении раз за разом встречались бронза и дерево.