Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он — ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.
Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.
Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.
Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок — тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».
В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз — смерть, палец направили вверх — жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.
Тень с венком повела рукой — решилось.
Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.
Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.
Спикул на свист не среагировал — повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах — победителем.
Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.
Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», — сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны — толпа нет.
Я смахнул со лба пот. Посмотрел на Дакса. Тот не отрывал глаз от того места у прохода, где скрылся побеждённый фракиец.
Толпа вокруг нас ещё гудела, недовольная, обманутая. Внизу мальчишки ровняли песок.
Снова затрубили дудки. Толпа, обиженная и голодная, подалась вперёд: ей задолжали смерть, и она ждала следующего боя.
Глава 16
Из широкого проёма показался оружейник — он поднял на плечо щит Спикула и унёс его вдоль стены прочь. Толпа проводила щит низким обиженным гулом: новая пара гладиаторов на бой не вышла — толпе второй раз за короткий промежуток времени недодали. По рядам пошли разговоры. Люди спорили и тыкали пальцами вниз, в круг из песка.
Я поёрзал и встал со скамьи. Утром этот камень остудил бы ладони — к полудню он обжигал даже через тунику. Октябрь здесь работал в две смены: ночью по-нашему, по северному, — днём по-здешнему. Туника у меня на спине уже взмокла.
Понизу пошли разносчики с корзинами. Над корзиной с колбасками вились осы — осенние, сытые и ленивые. От жаровен под трибунами несло горелым жиром. Сосед справа сторговал горсть жареного гороха и захрустел.
Протрубил рог.
Гул на трибунах стих.
На песок вышел глашатай, набрал в грудь воздух и закричал: нараспев, с раскатами, куда более длинными фразами, чем те, которыми он объявлял о начале боя. Слова из него лились почти непрерывно. Из всего этого словесного потока я выуживал только числа: tria… снова tria… bini… Числам Рудольф обучил меня в первую очередь. После каждого числа глашатай замолкал, и трибуны отзывались гулом. С трибунала тянуло сладким дымком: там дымились жаровенки.
Глашатай сделал паузу. Все лица на воронке арены повернулись в одну сторону: двадцать тысяч человек (я сам не понимал, почему у меня в голове вертелась именно такая цифра) повернулись к навесу над трибуналом. Я сделал это вместе со всеми. Рядом с устроителем игр стояло кресло с высокой спинкой: лучшее место на арене. На сиденье лежала подушка. На подушке — восковое лицо: жёлтое, с закрытыми глазами, в свежем зелёном венке. Глашатай прокричал последнюю фразу и вскинул обе руки.
Двадцать тысяч человек закричали, будто бы обращаясь к креслу. Кричали стоя, тянули к креслу пальцы — к пустому креслу, к лежавшему на подушке куску воска. Здравица? Она дважды обошла воронку арены и стихла. Сосед справа кричал вместе со всеми; горох сыпался у него из горсти. У нас на поминках ставили на стол фотографию в чёрной рамке. Здесь — принесли маску, сделанную с лица покойного при помощи воска. И целый город кричал, глядя в её закрытые глаза.
Ряды зрителей опустились на каменные лавки.
Зов рога прозвучал снова.
Из боковых проходов на трибуны поднялись рабы в одинаковых серых туниках, по двое на каждый клин, с корзинами на плечах. Передние ряды встали им навстречу, за передними — все остальные.
Рабы шли вдоль рядов и кидали в толпу ломти хлеба и куски варёного мяса — через головы, в самую гущу толпы. За каждым куском одновременно взлетал десяток рук. Мальчонка перед нами поймал хлеб в прыжке, двумя руками, и нырнул с добычей под скамью. Старику через два ряда от меня локтем разбили губу; он утёрся, вытащил свой хлеб из-под ног, сел и жевал его, глядя вниз, на песок. Осы взлетели с колбасок и направились вслед за мясом.
Глашатай вышел на арену и снова прокричал: на этот раз всего пару фраз. Из чёрного проёма — из того, куда утаскивали крюками трупы, — вывели четверых мужчин. Без шлемов, без щитов, в одних серых туниках. Служитель вложил одному из мужчин меч в руку и отступил. Толпа подалась вперёд и загудела — сыто, по-хозяйски.
Я повернул голову к нашим. Ветераны смотрели вниз спокойно и будто бы равнодушно. Дакс сидел, упёршись локтями в колени — словно о чём-то задумался.
Внизу прозвучал крик, предсмертный. Толпа ахнула и загудела. Я повернулся лицом к арене — один из мужчин уже лежал, уткнувшись лицом в песок. К нему подошли двое в крючконосых масках. Первый присел и прижал к голой ноге лежащего железный прут. Конец прута чуть светился.