Сначала стык только держал. Потом в основании черепа коротко обожгло, будто там провернули что-то раскалённое. Преграда дрогнула, и Ци не сорвалась назад, как раньше, а продавила узкое место и пошла дальше — горячо, тесно, почти больно — в затылочную.
Крис замер так резко, будто любое лишнее движение могло всё испортить.
Потом осторожно собрал поток снова и повёл ещё раз: грудная, горловая, теменная — и дальше уже без старого срыва.
Второй раз путь прошёл чище. Третий — ещё ровнее.
Только тогда Крис понял, что это и есть пятый слой.
Он не открыл глаза сразу. Ещё несколько раз медленно провёл Ци по новому пути, прислушиваясь, как поток входит в затылочную жилу.
Когда он наконец выдохнул, в кладовой по-прежнему было тесно, темно и тихо. Ничего вокруг не переменилось. Но внутри тело уже отзывалось иначе: Ци была плотнее, тяжелее, и даже уставшие мышцы будто напитывались ею изнутри.
Голова гудела. Шея ныла. Пальцы до сих пор горчили от корня. Зато в средоточии лежал такой запас, какого у него ещё не было. И вместе с ним пришло простое, почти злое понимание: теперь рядом с людьми постарше он уже не везде будет смотреться лишним мальчишкой.
Крис прислонился затылком к стене и закрыл глаза.
Первой пришла не радость, а короткая, жёсткая ясность: теперь, если через месяц на него посмотрят, он хотя бы не будет стоять перед ними мальчишкой, которого можно с ходу отрядить в подносчики воды.
Но радость на этом и кончалась.
Пятый слой только открывал дверь.
Если Крис хотел, чтобы его заметили не как мелкого помощника, а как человека, которого есть смысл брать ближе к опасной работе, одного этого рубежа было мало. Ему нужен был ещё месяц и всё, что он успеет из него выдрать. Шестой слой, если дожмёт. Руины, пока их не затянули окончательно. Память мест, трещин и старых проходов. Всё то, что армия сможет взять в дело, но не сумеет быстро вырастить на пустом месте.
И если этим путём потом удастся хотя бы на шаг приблизиться к ответу, что стало с Дарном, значит, он просто не имеет права прожить этот месяц тихо и ровно.
Только после этого Крис снова вспомнил о Дарне.
Его и сейчас не было рядом как и все прошедшие месяцы.
Крис тихо выругался себе под нос и ещё долго сидел в темноте, привыкая к новой глубине внутри себя.
Глава 28. Месяц
К полудню следующего дня Горн уже дважды прошёл вдоль ряда с криком, а железо мотыги не раз ткнулось в корни, прячущиеся в сухой земле. Обычно к этому часу у Криса уже начинала ныть поясница, плечи тяжелели, а руки работали больше на упрямстве, чем на силе. Сегодня усталость пришла тоже, но легла иначе.
Мышцы горели ровно, без прежней дрожи. Там, где раньше к полудню из него уже будто всё вытягивали, теперь внутри ещё держался запас. Плечи сами расправились шире, и Крис не сразу понял, откуда это: от прорыва или от той новой уверенности, что незаметно вошла в тело вместе с ним. Главное было в другом: он всё ещё держал работу там, где ещё вчера уже начал бы ломаться.
Чуда не случилось. Легче не стало, быстрее — тоже. Просто силы теперь хватало дольше, а Ци внутри не кончалась так рано, как раньше при тяжёлом труде.
Вечером он всё-таки ушёл в кладовую и ещё раз прогнал поток по новому пути: грудная, горловая, теменная, дальше — в затылочную. Старого срыва больше не было. Поток шёл с натугой, не гладко, но шёл. После этого внутри снова оставалась та тяжёлая, ровная полнота, которую уже не спишешь ни на удачную ночь, ни на жадность.
На пустыре копьё тоже стало слушаться иначе. Не делалось волшебно быстрее и не летело в цель само собой, но в руках сидело плотнее, а тело после длинной серии уже не так легко рассыпалось.
Барт заметил это почти сразу.
Они как раз гоняли копья до сумерек, и Крис трижды подряд так чисто снял с линии старое бартово древко, что тот сперва выругался, а потом уставился на него с подозрением.
— Ты чего такой? — спросил он, опуская копьё. — Морда довольная, будто тебе уже весь запад в наследство отписали.
Крис молчал ещё пару ударов сердца, потом всё-таки сказал:
— Я взял пятый.
Барт моргнул.
— Чего?