Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.
— Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...
Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.
— Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?
Фёдор лишь развёл руками.
— Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть — поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.
Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.
— Ну вот, — сказал Фёдор. — Верит. Стало быть...
— ... юродивый. — печально заключил Андрей Яковлевич.
— А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...
Фёдор похлопал меня по плечу.
— Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное — что человек хороший!
— Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, — на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: — Про Псков-то оно как-то складнее...
Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.
На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.
А ночью умер Василич.
Глава 27
Василич умер тихо, ночью. Просто не проснулся с первыми петухами, как обычно.
Мы со Стёпкой не сразу поняли, что случилось. Просто проснулись враз с рассветом, посмотрели друг на друга — он с печки, я с сундука — а потом в угол, где спал Василич. Он лежал там же, завернувшись в тулуп, чего в это время быть никак не могло.
Вторым знаком нагрянувшей беды стала тишина. Старик не сопел и не храпел.
Я опустил ноги на пол и осторожно произнёс:
— Василич...
Нет ответа. На печи зашуршало, зашебуршало, и вниз кубарем скатился растрёпанный Стёпка, хотел броситься к деду, но я остановил его поднятой ладонью. Мальчишка замер на месте.
Я медленно подошёл, тронул Василича за плечо. Проверил пульс на холодной шее, дыхание, будто надеялся ещё на что-то, хотя всё уже было ясно. Застывшая навсегда рука крепко сжимала нательный крест.
Не заморская хворь инфлюэнца погубила старика, и не червь ненасытный, глодавший нутро. Просто не выдержало уставшее сердце.
Я тяжело вздохнул, и как-то сам собой, не задумываясь, перекрестился:
— Господи, помилуй...
Повернулся к Стёпке, посмотрел в его испуганные распахнутые глаза. Мальчишка уже всё понял, но ждал чуда. Чуда не произошло. Я медленно покачал головой.
Пронзительный детский крик разорвал рассветную тишину:
— Де-еда-а-а!....