— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.
Он перекрестился.
— Храни Господь молодых и дом ваш.
И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник — это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.
Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.
После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником — высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.
За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:
— Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..
Рассказ вышел недолгим.
—...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна — прости уж, что напоминаю — через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...
И для убедительности перекрестился.
— Чудны дела твои, Господи...— перекрестился и Андрей Яковлевич. — А только, Максим, про Псков-то складнее было.
— Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.
Фёдор почесал нос.
— Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?
— Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.
— И Калачёву старому не племянник?
— Нет, — ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.
— И тело, стало быть, чужое? — уточнил Фёдор.
— Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было — не знаю.
— Так ты, выходит, будущее знаешь? — осведомился Андрей Яковлевич.
— Знаю, в общих чертах, — я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:
— Молчи! Молчи! Будущее предрекать — грех тяжкий!
Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.
— А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?
Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:
— Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...
Голос её упал почти до шёпотом.
— ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...
Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.