— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?
— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!
Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.
— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!
Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.
— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?
Я перегнулся через Степана.
— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...
Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.
— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.
Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.
— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.
— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.
Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.
— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.
Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.
— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.
Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...
Фёдор поклонился.
— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.
Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.
— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.
Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.
— Поднимись да скажи чего-нибудь.
Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..
— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.
Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.
Семён Андреевич развёл руками.
— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?
— Юрьевич, — машинально отозвался я.