Женщина буквально засветилась лицом, поклонилась до земли несколько раз, и отошла. Ага, значит, вот как оно тут работает...
Тут в голове моей что-то будто щёлкнуло, и детали стали складываться в единое целое.
"...служба закончилась..."
"...не юродствуй..."
"...благослови..."
Кресты и поклоны...
Картинка сложилась.
Здание за спиной - церковь. В ней только что прошла служба, после которой освящали еду. Эту еду сейчас раздают нам, нищим и юродивым, сидящим на крыльце церкви, которое, кстати, называется "паперть".
Я - юродивый на паперти. Здравствуй, новая счастливая жизнь.
Интересно, есть ли у духов башка, которую можно оторвать при встрече?
Наконец, раздача еды закончилась, прихожане стали спускаться с паперти и ступеней, собираясь неподалеку небольшой толпой. Они кланялись друг другу, улыбались и разговаривали - мужчины громко, женщины тише.
- Хорошая штука - Яблочный Спас!.. — один из нищих подмигнул мне, и пихнул локтем в бок другого. — А ты говорил — в торговый ряд, в торговый ряд... Лучше, чем у церкви, нигде тебе не подадут! Учись! А ты, Васька...— он повернулся ко мне, — на солнце перегрелся, что ли? Ты чего со знамением крестным учудил?
Я пожал плечами, и повторил жест. Нищий побледнел, обеими руками зажал себе рот, отполз к самому краю, подальше от меня, и принялся уже сам неистово креститься.
- Юродивый, как есть, юродивый... Тремя перстами... Безбожник... Да за такое тебя в подвале сгноят...
Второй же был спокойнее. Он молча потряс в мою сторону кулаком с двумя отставлеными пальцами, указательным и средним.
Тут я начал что-то такое смутное вспоминать и понимать. Два пальца? Три пальца? Кажется, было что-то такое в истории... Патриарх Никон, раскольники, старообрядцы... Когда же это цбыло? Я наклонился к нашему поближе, и сказал негромко, проникновенным голосом:
— А скажи мне, друже, какой нынче год у нас на дворе?
Тот смотрел насмешливо, видимо, считая, что я продолжаю "юродствовать".
- Семь тыщ восемьдесят девятый...
М-да. Логично. От Рождества считать начали при Петре Первом, а до него тут, видимо ещё долго. Впрочем, разницу между системами отсчёта от Сотворения и Рождества я точно не знал, только примерно — что-то около пяти тысяч лет — поэтому определиться со временем не получалось. Ну, по-крайней мере, я где-то раньше начала восемнадцатого века... Зайдём с другой стороны. Я снова негромко спросил:
— А царствует нынче кто?
Нищий посмотрел на меня с восхищением. Видимо, настолько юродивых он до сих пор не встречал.
- Знамо кто: царь и великий князь Иоанн Васильевич.
Я кивнул, отвернулся и снова привалился спиной к стене церкви. Грозный, значит. Опричнина, Казань, Ливонская война, вот это всё... А чуть позже - Смутное время.
Мало того, что нищий, так ещё и попал черт знает куда.
Одной оторванной башкой этот сволочь-дух у меня не отделается.
Нищие принялись за еду. Я тоже вытащил подаренное яблоко, окинул взглядом свои серо-коричневые лохмотья, покрытые коркой и пятнами сомнительного происхождения, и понял, что яблоко, если его протереть, чище не станет. Ладно, и так сойдёт. Я впился зубами в сочный зрелый плод. Дух, конечно, сволочь, но, с другой стороны... Что мы имеем? Русское царство, вторая половина XVI века. Я не стар, более-менее здоров (суставы не скрипят, зубы все на удивление на месте, и даже целые), свободен от каких бы то ни было обязательств, птички поют, погода хорошая, люди добрые... Да не, жить можно. Крышу бы над головой найти... Яблочный Спас где-то ближе к концу августа, значит, скоро будет холодать. А ещё бы помыться... Интересно, мыло тут уже придумали? Какжется, что-то там с древесной золой делали...
Ленивую тишину разорвал жуткий протяжный вопль. Толпа людей поодаль, которые ещё не разошлись, испуганно ахнула, раздавшись кругом. Я бросил яблоко и вскочил на ноги, напряжённо всматриваясь вперед. Больно уж характерный звук... Так и есть. В кольце людей, прямо на земле, лежала девочка лет десяти. Ее хрупкое тело содрогались в конвульсиях. Спина выгнута, косынка с головы слетела, ручки и ножки свело, из уголка рта текла слюна. На коленях над девочкой в панике причитала мать, та сама женщина, которая подала мне еду, и которую я неправильно благословил. Рядом стоял зрелых лет крепкий мужчина, по всей видимости, отец. Он хмуро обводил напряженным взглядом окружавших их людей.
Толпа сначала замерла в ужасе, но вот уже первый шёпоток раздался, затем второй, ещё один, уже громче, и вот уже кто-то во весь голос кричит:
— Бесы! Бесы выходят! Одержимая!...