Мы сидели за столом в избе, куда Василич сегодня после посещения церкви меня позвал. Неказисто было убранство, небогато, да, видно, двум мужчинам, старому и молодому, и того хватало. Стол, две лавки, печь, сундук да красный угол с иконами. Мебель простая, грубая. Ну а что ещё нужно, если задуматься? Было бы, какой кусок в рот положить, да голову на ночь приткнуть.
Насчёт "куска в рот положить", как ни странно, старик сегодня расстарался. Кроме привычной уже каши, поставил на стол капусту, огурцы малосольные, редьку в меду, да заварил чаю травяного.
Водилась, как оказалось, у Василича, и глиняная посуда, по-крайней мере, кружки. Он сидел напротив, шумно прихлебывал ароматный отвар и заедал редькой с мёдом, зачерпывая деревянной ложкой и роняя золотые капли на стол. После очередного глотка он принялся катать кружку в ладонях, внимательно высматривая что-то на ее дне.
— Сказывают, у высоких бояр нынче порядки такие, что и крест целовавши, солгут, и матушку родную силой на постриг отправят... — проговорил Василич негромко, продолжая пялиться куда-то внутрь кружки. — А мы, люди простые, старые порядки блюдём... А старый порядок таков, что ежели кого в дом свой впустил да за стол усадил, тот тебе теперь гостем будет. А против гостя худое мыслить — грех великий...
Кружка глухо стукнула о столешницу. Это была едва ли не самая его длинная речь за все время нашего знакомства.
— А и ты мне, Максим, обещай. Я-от стар уже, скоро перед Господом предстать придётся, так что за себя не опасаюсь. Обещай, что от дела твоего Степану беды не будет — вот чего боюсь. Можешь ты такое слово дать?
Я тяжело задумался.
— Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.
— А ещё помощи просишь... — Василич перекрестился. — Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?
— Сам решай, Василич. Просить — прошу, а неволить тебя не могу.
Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.
— Не можешь! — рявкнул он. — Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!
Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает — уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...
— А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.
— И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?
— А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.
Василич сплюнул и скривился.
— Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...
— Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.
— А ты не юли, толком сказывай!
— Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.
Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:
— Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...
— Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.
Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.
— Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.
— Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.
— Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?
Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.
— От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.