Служба длилась часа полтора, по моим ощущениям, и, в целом, мне даже понравилось, хотя изначально я ожидал чего-то более нудного и скучного. А благодаря Стёпкиным запискам в начале службы я даже узнал первые тексты, и обрадовался, как ребёнок. Глядишь, так скоро совсем освоюсь, стану за своего.
Когда священник закончил службу, величаво перекрестив прихожан, и направился ко внутренние помещения, Василич схватил меня за локоть и потащил за ним, протискиваясь сквозь расходящуюся толпу.
— Отче Михаил, помилосердствуй... — окликнул старик священника, и подтолкнул меня вперёд. — То племянник мой, Максим, из Пскову намедни прибыл, исповедаться желает. Не откажи, сделай милость.
Священник обернулся, и вблизи я увидел, что "отче" совсем ещё не стар, явно моложе самого Василича.
— Исповедаться? — с легкой усмешкой спросил он. — Вроде до Пасхи далёко. Али согрешил крепко?
Василич снова подтолкнул меня вперёд.
— Сделай милость, отче, — повторил он.
Михаил кивнул.
— В божьей милости отказывать нельзя, коли душа просит. Пойдем, чадо, выслушаю покаяние твое.
Он толкнул невысокую дверь, открывая вход во внутренние помещения церкви, а Василич цепко ухватил меня за плечо, вынудив наклонить голову, и прошептал сквозь зубы:
— На колени пасть не забудь, балда.
Священник поманил меня внутрь, и я, пригнувшись, вошел следом за ним в совсем крохотную каморку с одной-единственной свечой в подсвечнике на стене.
Михаил затворил дверь, сел на простой деревянный стул, а я, сообразив, что пора, опустился на колени.
Говорил священник негромко, но твердо.
— Ну, ответствуй, чадо, в чем прегрешение твоё? Во блуде живёшь? Троеженец ли? Жену али девицу какую посилил?
Меня аж передёрнуло, когда я понял, что он имеет в виду.
— Да Господи, помилуй, нет! — возмущенно ответил я.
— Стало быть, покрал чего, или душегубствовал?
— Нет, отче!
— Господа нашего Христа хулил?
— Нет, отче.
— Ну, стало быть, ответствуй сам, что за грех на тебе. Вижу ведь, что душа твоя неспокойна.
Я задумался. А что за грех-то на мне, в самом деле? Вроде ничего такого за собой не помню. И вдруг понял, что нужно сказать.
— Тайна у меня есть, отче. А открыться не могу.
— То само по себе не грех, чадо. Велика ли тайна?
Я вздохнул.
— Велика, отче. Коли не сделать ничего, большой беде быть. Многие люди пострадают.
— Отчего же не откроешься?
— Боязно, отче... Не поверят мне. Головы лишусь.
Михаил помолчал с минуту, затем столь же негромко произнес: