— Так ведь память-то, Василич, память, — напомнил я. — Надо бы мне освежить кой-чего в башке, чтобы совсем юродивым не выглядеть. Книги ведь вроде печатают уже?
Старик остановился.
— Вот как бы тебе так сказать, Максим... У вас там во Пскове все такие, или это ты один у батюшки с матушкой такой особенный получился?
— А чего?
— Ну вот пуд хорошей пшеничной муки стоит две копейки. С того пуда три десятка калачей выйдет. Калач я отдаю по деньге, стало быть — пятнадцать копеек. Это в хороший день, ежели все продам. С тех пятнадцати три в тягло пойдет, да две на пуд муки, да на дрова, да на еду, да на зерно... — старик поднял руку и загибал пальцы для пущей наглядности. — Того и остаётся, что в хороший месяц копеек пятнадцать.
— И..?
— А Псалтирь учебная, печатная, восемь рублей стоит. Вот как думаешь, водится у меня такое в избе?
Я смущённо почесал нос.
— М-да, дороговато.
— То-то и оно, что дороговато.
Вдруг Стёпка, до того смирно сидевший на Рыжике, ожидая команды деда выезжать со двора, спрыгнул наземь и побежал к избе.
— Деда, погоди, я сейчас!
Он скрылся в избе, а через мгновение снова показался, осторожно неся что-то в руках.
— Вот, дядька Максим! Это я писал в школе воскресной!
С сияющим лицом он протягивал мне двумя руками несколько маленьких листов, сложенных аккуратной стопкой. Хоть и мелочь, а приятно было парню поделиться грамотой со старшим. Листочки он держал с гордостью и почтением, словно величайшее свое сокровище. Впрочем, подозреваю, что так оно и было.
Я осторожно взял исписанные листы. Коричневая бумага была толстой и жёсткой, вроде той, в какую моём времени упаковывали разнообразные "крафтовые" сувениры, цветы и все в таком роде, разве что джутовой верёвочки не хватало для полной аутентичности.
— Ну... Спасибо, что ли, Степан. Обещаю, сохраню в целости. — сказал я с какими-то внутренним смущением. Мальчишка важно кивнул и полез обратно на коня.
— Дедушка специально мне бумагу купил, чтобы я грамоте учился! — пропыхтел он. По лицу Василича в этот момент стало понятно, что эти несколько грубых листочков обошлись ему ох как недёшево.
После входивших понемногу в привычку уборки в хлебной избе, тренировки с посохом и обливания холодной водой, я сел на лавку в сенях и осторожно стал разглядывать Стёпкины записи. Разбирать церковно-славянский язык приходилось сложно, к тому же писал мальчишка не шариковой ручкой, и даже не карандашом, а чем-то вроде угля, отчего некоторые буквы стёрлись или осыпались. Видно было, что Степан к делу относится серьёзно: буквы крупные, но аккуратные, одна к другой, не чета школьникам моего времени, которые на белой линованной бумаге да удобной ручкой умудрялись писать, будто курица лапой. Кое-как я пытался вычленить знакомые слова, но в конце концов сдался, и понял, что без человека, могущего это вслух прочитать, ничего не выйдет. Придётся вечером попросить мальчишку помочь ещё разок. То-то обрадуется!...
Стёпка и в самом деле принялся поучать глупого взрослого с превеликим удовольствием. Я держал листы в руках, а Степан торчал у меня за плечом, и медленно и внятно читал мне записи. Я шёпотом повторял, одновременно водя пальцем по ровным строкам. Буквы складывались в одновременно знакомые и странные слова.
— Ничего, ничего, дядя Максим! Немного поучишься, и читать станешь! — хихикал Стёпка, поддразнивая меня.
Я лишь печально вздыхал, стараясь не путать "Ф" с "фитой", а "пси" с "омегой". Оказалось, что на девяти потрёпанных листочках у Степана были записаны девять же разных молитв, по одной на лист. Для каждой имелось свое предназначение: при утреннем пробуждении, на сон грядущий, перед вкушением пищи, в минуты опасности или перед любым важным делом. В одной из молитв я с лёгким удовлетворением узнал "Отче наш", впрочем, звучала она совсем непривычно.
Вечерние посиделки на крыльце с кружкой кваса в компании Василича тоже как-то сами собой превратились в привычное дело. В тот же вечер я ненавязчиво, будто между делом, спросил:
— А что, Василич, бумага-то... дорогая?
— Которая бумага?
— А вот которую ты Степану для учебы купил.
— Дорогая.
— Угу.
Развивать мысль старик не собирался, поэтому пришлось уточнить:
— Очень дорогая?