– Ты ошибся в другом, – будто не слыша его, продолжал Клим, – никто на неё не нападал. Не было никакой самозащиты.
Егор фыркнул.
– Чушь. Как же тогда…
– Два способа внепланового устранения одушевлённого, – продолжал Клим. – Давай на чистоту, ты ведь их от бабы Тани узнал, верно? Про них бабушка тебе поведала, а вот про третий, совершенно иной, тот, что не отбирает, а дарует жизнь, умолчала. Так как, я прав? Вижу, что прав. Она называла это выстрадать. Ничего особенного, всего-то и нужно, не ждать покорно очередного заказа, а запросить его самому, по своей воле. Запросить, а потом не выполнить и постараться не сдохнуть в мучительных корчах.
Клим помолчал, вспоминая сухие строчки дневника.
– Она очень боялась за этого человека. Боялась, что рано или поздно за ним придёт кто-то подобный ей или, что ещё страшнее, эта участь однажды неминуемо падёт на неё. Она так сильно любила его, что решилась выстрадать, уже будучи беременной и наверняка погибла бы вместе с ребёнком, если бы не мой дед, – Клим прервался, заметив, как сведённые над переносицей брови Егора, метнулись вверх, а в глазах мелькнуло недоумение. – И знаешь, мне совершенно всё равно, какой изначально он был вещью, потому что человеком стал настоящим. И чувства друг к другу у них были настоящие. Человеческие. Да, Егор, это мой дед убедил бабушку произнести форму. Ради неё. Ради ещё не родившегося сына. Вот такие дела, Егор. Вот такие дела.
Ася тихо охнула и быстро прикрыла рот ладошкой.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – натужно протянул Егор, щуря воспалённые глаза.
– Затем, что теперь я знаю, как сохранить Асе человечность. Навсегда.
Егор замер, вникая в смысл услышанного, беспомощно заморгал, как ребёнок, готовый вот-вот расплакаться из-за свалившейся на него вселенской несправедливости. Лоб прорезала тонкая треугольная морщинка, задрожал в опущенной руке пистолет.
– Нет, – срывающимся голосом произнёс он, отчаянно мотая головой и пятясь, – так не пойдёт, так нельзя. Столько сил потрачено, столько времени упущено. Я не согласен! Я хочу… я в конце концов требую! – голос сорвался на визг, а дуло пистолета снова развернулось в сторону девушки.
– Раз!
Пружина внутри Клима щёлкнула и распрямилась, разом высвобождая накопленную силу, окутывая одновременно нестерпимым жаром и потусторонним холодом. Окно в комнате, звякнув стёклами, с гулким стуком распахнулось, и внутрь ворвались свет и ветер. Вернее, свет стал ветром, а ветер светом, и этот мощный поток высвободившейся стихии, как раскрытой ладонью, хлестнул Клима по лицу, а Клим вместо того, чтобы непроизвольно зажмуриться, распахнул глаза, физически ощущая, как зрение обретает дополнительную глубину, а его самого переполняет недоступное прежде понимание.
Ветер срывал невидимые простым глазом покровы, свет вычерчивал контуры, делая контрастнее и отчётливее робкие, скрываемые за внешними слоями полутона, и Клим наконец увидел всё.
– Стой! – крикнул он, опасаясь, что из-за гула мечущегося по комнате ветра его не расслышат. – Я согласен!
– Два, – одними губами произнёс Егор, и палец на спусковом крючке шевельнулся.
Рамы захлопнулись, замыкая пространство, оказавшийся в ловушке ветер забился, застонал и начал сворачиваться в быстро раскручивающуюся воронку.
– Я согласен! – кричал Клим. – Не надо стрелять!
Горло перехватило, он закашлялся, с усилием взял себя в руки и сделал шаг навстречу.
– Клим, – голос Аси отозвался прикосновением к обнажённому нерву.
Он сделал ещё один шаг. На девушку он старался не смотреть.
– Клим!
Крик отчаяния? Страха?
Нет, не сейчас. Всё потом, позже. Когда минует. Когда вернётся возможность.
Ещё шаг.
– Не держи зла, Егор. Баба Таня так и не простила себя. Не смогла переступить через свою нечаянную вину.
Егор молчал, буравил Клима мутным тяжёлым взглядом из-под бровей и молчал.
– А я не понимал и не видел. Сейчас понимаю, сейчас вижу, – Клим с трудом слышал свой голос. С каждой секундой вой ветра усиливался. – Ещё не поздно. Я помогу. Я готов.
Егор молчал, только дышал часто-часто.
– Зачем? – беспомощно спросил Клим, почти наверняка зная, что услышит в ответ.