Однако же избран ты, а значит,
придётся тебе стать сильным, мудрым и доблестным.»
Джон Рональд Руэл Толкин,
британский писатель, поэт, переводчик,
лингвист и филолог, один из самых известных авторов XX века.
Клим бежал.
Пару дней назад в город наконец-то пришла зима. Пугливая и неуверенная, как старая дева на сайте знакомств. Вечерами дороги и крыши покрывались тонким слоем снега, по ночам подмораживало, и каждый новый день город начинал с чистого листа, с каждым часом всё больше и больше умножая строчки людских следов на белом полотне тротуаров и дворов до тех пор, пока на нём не оставалось ни одного свободного места, а наступивший вечер не начинал сызнова выбелять написанное.
Клим бежал.
Мимо неспешно бредущих или наоборот куда-то спешащих людей, мимо празднично подсвеченных фасадов домов, мимо остановок, магазинов и магазинчиков, мимо памятников революционеру и оперному певцу, мимо благосклонно зажигавших зелёный светофоров и окутанных лёгким дымчатым облаком начинающего падать снега фонарей. За спиной оставались кварталы преодоления, впереди – кварталы воздаяния.
Телефон зазвонил, когда Клим в очередной раз чихнул от слишком пряного запаха, забившегося нос и заставившего слезиться глаза. Сегодняшний заказ оказался несложным, и Клим внутренне радовался тому, что в этот раз не пришлось гоняться за фантасмагорическими чудищами и выискивать очередной способ не привлекать излишнего внимания окружающих.
– Клим, – голос Аси в динамике звучал сухо и ровно, – он пришёл. Егор. Он здесь. Я не боюсь, но… Ты всё же постарайся успеть.
Климу почудилось, что у него отказали ноги, а в голове во мгновение ока не осталось ни одной мысли. Только голодный до чужой жизни ледяной вакуум.
Какое-то время он бессмысленно таращился на давно погасший экран смартфона, чёрный и безучастный ко всему происходящему, затем рывком выдернул себя из состояния прострации и нажал кнопку вызова. Ася не отвечала. Клим звонил и звонил снова и снова, не замечая, как вырывавшиеся сквозь сжатые зубы слова превращались сперва в отчаянное шипение, а потом в еле слышный жалобный скулёж.
К остановке, пыхнув выхлопными газами, подкатил автобус, новенький и полупустой, несмотря на конец рабочего дня, и долго стоял с распахнутыми дверьми, уговаривая запрыгнуть в тёплый салон. Клим даже сделал шаг навстречу, но только один, уткнувшись в невидимую стену, да так и остался на месте. Двери послушно закрылись, автобус тронулся, понимая и соглашаясь.
Секунду спустя на смартфоне тренькнуло и выскочило уведомление службы такси, обещая десятую бесплатную поездку. И снова Клим уже занёс палец над экраном, но в последний момент резко сжал руку в кулак и быстро, не давая себе передумать, спрятал смартфон в карман, затаил дыхание и со всей силы зажмурился. Усилившийся ветер требовательно толкал то в спину, то в грудь, постоянно меняя направление, и горстями бросая в лицо схваченные снежинки. Они тут же таяли тонкими ручейками стекая по лбу, щекам, подбородку, забираясь под одежду в тщетной попытке охладить разгорячённую кожу, просочиться внутрь, принести хоть малую толику облегчения.
Клим скрипнул зубами. Точнее, скрипнул зубами тот Клим, что стоял сейчас посреди тротуара, в странной ломаной позе человека, внезапно застигнутого сильнейшим приступом боли.
А вот другой, ниоткуда появившийся Клим никакой боли не испытывал. Более того, холодно и отстранённо, с некоторой даже долей любопытства он наблюдал за происходящими внутри него изменениями.
В голову пришла аналогия с личинкой и куколкой. Клим-первый уловил отголоски этой мысли и неприязненно сморщился. Клим-второй уже знал, что наблюдает последние минуты перед превращением в имаго. Не хватало всего лишь одного усилия, рывка, избытка того самого количества, что непременно перейдёт в качество.
Он перестал сдерживаться и полностью открылся, впуская Клима-первого. Теперь они оба видели, как их общая душа нарождающейся галактикой закручивается в широкую спираль, прямо на глазах, обретая плотность и упругость, но при этом оставаясь слабой и беспомощной, пока что лишённой требовательного напряжения.
– Я понял, – беззвучно, одними губами произнёс Клим-первый.
– Пора, – поторопил второй, и они вновь стали одним целым.
Клим открыл глаза. Мимо озабоченные собственными делами шли люди, выхлёстывая сиренами и мигалками, пронеслась машина скорой помощи, над головой мигнул, ярко вспыхнув запорошённый фонарь, неугомонный ветер рвался в бой.
И тогда Клим побежал. Пружина внутри него должна быть взведена до предела, и другого способа сделать это не существовало. Он бежал, а память, будто нарочно подстёгивая, выхватывала из недавнего прошлого сочные и яркие обрывки воспоминаний, непрерывным марафоном проносившиеся сейчас перед мысленным взором.
Согбенный старик на берегу реки, что вцепился жёсткими, как металл, пальцами в его руку и умолял:
«Не тяни. Видишь же, мучаюсь я. Пусть ржа съедает. Не больно там, здесь больно. Больно, слышишь?»
Последний взгляд одушевлённого из заброшки, в котором так и не появилось ни ненависти, ни азарта, только диковатая смесь облегчения отрешённости и триумфа.
Поздний ноябрьский вечер, безлюдный скверик возле костёла, усыпанный бурыми листьями рояль. Дама в преклонных летах с нежностью проводит пальцами по его мокрым взъерошенным волосам.
«Не смейте. Слышите? Никогда не смейте думать о себе плохо. Право, вы не делаете ничего дурного. И не откажите напоследок в любезности. Дайте слово, что не позволите мне упасть».
«Не позволю», – слышит Клим собственный голос, тающий в звуках вальса.