«Да, знаю».
«Но как объясниться? Мы ходим по краю, как две единицы, а чей-то закон, отрицая сложенье, грозит разорвать наших душ сопряженье».
«Законы и судьбы? Мне нет до них дела. Тела ль без души, или души без тела».
«Ах, стать человеком – такая насмешка. Хоть трижды ферзём, хоть четырежды пешкой. Мы оба у тех кредиторов в залоге. И знаем, что станется в общем итоге».
«Не знаем, не станет! Я им не позволю! Запросят, отдам и свободу, и волю. Пусть выставят счёт, пусть мне цену назначат!»
«Счёт выставлен, но... он, увы, однозначен. Нет, я не боюсь. Всё случится нескоро. А общая грусть – это тоже опора. Мы связаны, сами того не желая. Ты мною живой, я тобою живая».
Мелодия живительной волной бежала по этажам, коридорам, лестницам и комнатам, и старый задремавший дом, похожий сейчас на огромного добродушного зверя, проснулся, зашевелился и ожил, заботливо заключив двух человек в нежные объятия, надёжно и мягко отсекая всё чуждое и постороннее, оставляя за стенами и стёклами окон исходящий холодным дождём вечер конца ноября.
– Тост назрел сам собой!
Хрупкое очарование волшебства колыхнулось и упорхнуло, оставив после себя приятное глубоко интимное послевкусие.
– Фузя, блин, – нахмурился Клим.
– Что Фузя? – мопс изобразил на морде искреннее недоумение с лёгкой примесью обиды. – Нас, между прочим, трое. И у нас день рождения. Сам же сказал. Так что давайте проводить время весело и беззаботно, в кутежах и шумных попойках. А на свидание вы потом без меня как-нибудь сходите.
– Прости, Фузенька, – Ася обняла пса и чмокнула в пахнущий шампанским нос, – не обижайся. Хочешь шашлык? Или тебе буженинки положить?
– Хочу шашлык, – тут же сменил гнев на милость мопс, – и буженинки положи. И вот там ещё что-то очень заманчиво пахнет. Этого тоже немножечко. И музыку врубите повеселее. Я согласен на все ваши треки и коллабы. Эх, гулять, так гулять!
На часах было около семи, когда Клим незаметно выскользнул в коридор, обулся, надел куртку и, уже взявшись за ручку двери, бросил взгляд назад.
Дом сотрясало ритмами бессмертного рок-н-ролла, Ася с Фузей, разгорячённые и счастливые, упоённо танцевали, причём отяжелевший от всего съеденного пёс потешно дрыгал одновременно всеми четырьмя лапами, безуспешно стараясь попасть в такт, а Ася заливалась звонким смехом пока, наконец, сжалившись, не подхватила запыхавшегося мопса на руки, и они закружились вдвоём, наперегонки и невпопад подпевая бархатному голосу давно покинувшей этот мир легенды.
Клим вздохнул, толкнул дверь, невольно поёжился и шагнул под свет тусклого фонаря.
Он узнал её сразу, как только она вошла.
Воплощённый гимн врождённой аристократичности духа и тела. Невысокая, даже миниатюрная, с благородной осанкой потомственной герцогини и грацией балерины она чуть задержалась у входа, окинула зал лучистым взглядом и прошествовала к свободному месту на второй скамье. Удивительно, но тонкая, почти невесомая трость в правой руке отнюдь не калечила её походку, а, напротив, казалось, придавала каждому движению дополнительные лёгкость и шарм. Тёмные с сиреневым отливом жакет и юбка, изящная шляпка на аккуратно забранных седых волосах – всё это роднило её с героинями английских детективов или французских романов середины прошлого века.
Полученные этой ночью указания Клим помнил отчётливо, но назвать сегодняшнюю одушевлённую старухой или хотя бы пожилой женщиной у него просто не поворачивался язык. Скорее ей подошло бы определение Дама в преклонных летах. И стоило отдать ей должное, свои лета она несла с достоинством, коего никогда не достичь большинству носителей разномастных титулов, званий и наград.
Концерт – орга́н и скрипичный квартет – Клим слушал вполуха. К классике с её глубинами он был равнодушен и пришёл сегодня в костёл совсем не для того, чтобы в эти глубины погружаться. Тягучее и скорбное звучание орга́на нависало незримым удушливым пологом, скрипки то жаловались, то истошно вскрикивали, то заливались нездоровым прерывистым смехом, а насмеявшись и нарыдавшись, затихали в изнеможении.
Клим терпел. Клим не сводил глаз с одушевлённой. Со своего места, почти у выхода, её лица он видеть не мог, но этого и не требовалось. То, что для Клима стало мучительной необходимостью, для Дамы в летах было, как воздух. Клим готов был поспорить, что даже дышала она в такт музыке. Со стороны могло показаться, что с начала концерта одушевлённая ни разу не шелохнулась, но пристальный взор даже со спины различал почти неуловимые изменения в наклоне головы, положении плеч, движении пальцев на рукояти трости.
Через полтора часа, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, Клим выбрался из душного помещения на улицу и занял позицию у выхода с подворья, привалившись плечом к мокрому и холодному металлу витой ограды.
– Если не ошибаюсь, молодой человек, вы ждёте меня?
Голос уверенный, не по-старушечьи звонкий.
Она стояла почти вплотную, элегантно опершись обеими руками на рукоять трости и спокойно смотрела на Клима снизу вверх ясными карими глазами.
– Можете называть меня Виолой, – предложила Дама и, заметив лёгкое замешательство на лице собеседника, не удержалась от тактичной полуулыбки, – обычно они не представляются, не так ли?
– Клим. Кто? – Клим глупо заморгал.
Виола переложила трость и взяла Клима под руку, мягко увлекая его в сторону призрачного из-за вечернего тумана скверика.
– Призна́юсь, у меня нет намерения убегать, сопротивляться или каким-либо другим способом препятствовать вам, – произнесла она умиротворённым тоном человека, давно для себя всё решившего и теперь готового поставить последнюю точку в прощальном письме. Осталось дописать пару заключительных слов и можно отправлять.
Клим не нашёл ничего лучшего, кроме как покорно кивнуть. Это был не диалог. Скорее, не требующая отпущения грехов исповедь.