Он даже успел чуть податься вперёд.
Потом остановил себя.
Первая ночь.
За спиной свежий звериный след.
У плиты сидит Барт и уже, наверное, клянёт его последними словами.
Именно так люди и заходят дальше, чем умеют потом выйти.
Крис тихо выругался сквозь зубы, встал и ещё раз оглядел дворик — медленно, без спешки, будто вбивал его в себя целиком: нишу, насечки, нитку в проломе, трещину в стене, форму завала. Не глазами даже, а телом, как запоминают место, куда потом придётся возвращаться в темноте.
После этого он отошёл назад так же осторожно, как вошёл.
На обратном пути Крис дважды ловил себя на том, что идёт быстрее, чем надо. Не потому что торопился. Просто внутри поднялась дрянная бодрость: пятый слой, новый ход, след человека, метка на камне, этот проклятый зов за завалом — всё вместе слишком хорошо разогревало кровь. Приходилось останавливаться, прижимать ладонь к стене и ждать, пока дыхание снова станет ровным.
Если дать такой уверенности волю, она доведёт туда же, куда доводит всякую другую дурь: на зубы, под плиту, в чужую яму, откуда уже никто не вылезает красиво.
К сухому колодцу он вернулся другим путём и запомнил ещё один безопасный обход. Под аркой снял тряпку со штыря, сунул обратно за пояс и только потом пошёл к плите.
Барт поднялся на ноги так резко, будто всё это время стоял уже на самом краю.
— Ну?
— Живой.
— Я вижу.
Даже в темноте было понятно, как трудно ему не вцепиться сразу с десятком вопросов. Вместо этого Барт только шумно втянул воздух и спросил:
— Дальше полез?
Крис помолчал.
— Чуть.
— Ясно. То есть полез.
— Не так, как ты думаешь.
— А я как раз правильно думаю.
Они пошли обратно вдоль сухой канавы. Какое-то время слышно было только, как шуршит земля под подошвами да звякает пряжка на бурдюке у Барта. И только когда деревня стала совсем близко, тот снова подал голос:
— И?
Крис ответил не сразу. В голове у него всё ещё лежал тот маленький дворик: насечки под камнем, нитка ткани, сбитая пыль и упрямое тепло вправо, за завал.
— Там есть ход, — сказал он наконец. — Не на виду. И кто-то там был раньше меня.
Барт повернул голову.
— Насколько раньше?
— Не знаю.
— Наши?