Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:
— Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.
Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.
— Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.
Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.
— Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... — он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, — налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, — целовальник погрозил пальцем, — хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.
Василич поклонился, прижав руку к груди — не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.
— Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.
Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.
На обратном пути я убеждал старика:
— Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...
Василич спокойно и негромко ответил:
—... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.
Он закашлялся и хрипло продолжил:
— Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.
Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.
— И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.
Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.
Глава 16
А завтра был Новый год.
По-местному — Новолетие. Я ожидал каких-то гуляний, ярмарок, но оказалось, что праздник этот сейчас, как и многое другое, больше относится к церковной традиции и посвящен святому Симеону Столпнику, или, как назывли в народе, Летопроводцу. На Красной площади с утра проходила праздничная служба с участием царя и митрополита Дионисия, но туда мы не пошли.
— Чего там делать? Народу тьма соберётся. Тебе-от, может, и хорошо, а нам со Степаном только на затылки чужие пялиться. В нашу церковь сходим. — объяснил Василич.
Как бы ни хотелось мне вживую увидеть Ивана Грозного, я с некоторым удивлением понял, что и в местную церковь к отцу Михаилу пойду не то, чтобы через силу, а даже с какой-то детской радостью.
Довольно долгую службу спокойно отстоял даже Степан. После окончания я подошёл к отцу Михаилу.
— Благослови, отче.
Невысокий отче глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.
— Что, чадо, успокоилась душа твоя?
— Успокоилась, отче.
— Ну, стало быть, благословляю.
Он осенил меня крестом, а я приложился губами к протянутой руке.