Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:
— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!
Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.
— Здрав будь, Иван Васильевич.
— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.
— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?
— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.
Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.
— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?
Василич резко выпрямился.
— Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!
Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.
— А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?
Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.
— Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.
Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.
— Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?
— Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, — ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд — не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?
Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.
— А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, — предложил я. — Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?
Целовальник усмехнулся.
— А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?
Василич только руками развел:
— Чего ж не позволить, коли порядок такой?
Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.
— Недовесу, вроде, не вижу... — негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.
— Ну, что скажешь?
Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.
— Пахнет добро, Андрей Степанович, — пожал плечами младший целовальник.
Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?