Вечеряли, то есть ужинали, странной на вкус, чуть тёплой, пресной водянистой кашей, непроданным за день хлебом, и квашеной капустой. За общий стол в избе Васильевич меня тоже не позвал — наёмному работнику не полагалось. Так что я сидел на крыльце с деревянной миской, жевал капусту, и прихлебывал из деревянной же кружки квас, и наблюдал, как Рыжик нарезает круги и меланхолично жуёт сено, отмахиваясь ушами от туч звенящих комаров. После съеденного по пути немаленького калача есть особенно не хотелось.
Режим дня старика и внука поначалу поставил меня в тупик. Оба улеглись спать сразу после ужина, когда ещё даже не стемнело. Иван Васильевич перед тем предупредил, что встаём трудиться по первым петухам.
Я ещё походил по двору, пытаясь разобраться в назначении построек. Маленькая клеть на ножках высотой мне по грудь — я вспомнил, что так защищали припасы от грызунов — оказалась заперта. Из двух похожих домиков в одном вкусно пахло тестом и хлебом, а другой оказался баней. Двускатная же крыша, судя по всему, прикрывала какое-то подземное помещение — вероятно, тот самый ледник. За баней нашел ещё колодец с воротом, и что-то вроде конюшни, откуда сильно пахло прелым сеном. Рыжик, впрочем, ночевал на привязи прямо на улице.
Когда на небе высыпали первые звёзды, я какое-то время еще посидел на крыльце, пытаясь разглядеть знакомые созвездия. Нашел двух Медведиц и Орион. Над двором маленькими бесшумными черными молниями носились летучие мыши, где-то вдалеке кричали ночные птицы. Несмотря на дневное тепло, в воздухе ощутимо тянуло свежестью. Я то и дело прихлопывал на себе каких-то совершенно озверевших комаров, но, в конце концов, сдался, и с позором сбежал в сени.
Там я улёгся на лавке, на которую бросил специально для того выданный Васильевичем тулуп, и уже в следующие несколько часов узнал два довольно неприятных факта. Факт первый: комарам совершенно плевать на закрытую дверь, и в сени они проникают огромным числом, нагло звеня над головой и кусая в неприкрытые части тела. Факт второй: так называемые первые петухи начинают горланить вовсе не с восходом солнца, как я наивно всю жизнь полагал, а где-то около полуночи. Хорошо ещё, что своих птиц калачник не держал, обходились криками соседских. Собственно, так нашел своё объяснение озадачивший меня ранний отход ко сну Ивана Васильевича и Стёпки.
Старик бесцеремонно растолкал меня.
— Почто дрыхнешь? Петухов-то не слыхал, что ли? Ступай воды принеси, я покуда муки наберу.
— Иван Васильевич... — жалобно сказал я, сползая с лавки, натягивая сапоги и пытаясь не зевать. — А чего так рано? Ночь же на дворе.
В щели под дверью в самом деле не было видно даже робких намёков на рассвет.
Дед фыркнул. Он отвернулся, открыл один из деревянных ларей, которые стояли тут же в сенях у стены, и принялся набирать из него муку в ведро.
— А ты как думал? Хлеб с неба не падает, тут трудиться надобно. Живёшь, как голь, а того не знаешь. Откуда утром свежий хлеб на столе берется? То-то и оно. Хлебное дело оттого и уважаемо. Ну, ступай, ступай, вёдра под воду в хлебной избе, у двери, там не заперто.
Я вышел на крыльцо. С неба ехидно подмигивали звёзды, над горизонтом висела растущая луна. Я поёжился от ночной прохлады, и огляделся вокруг. Рабочий день начинался не только у меня: оживала вся слобода. В темноте один за другим загорались огни, лёгким ветром доносило глухие голоса. И ведь это не разовая акция, это всегда график такой... Везёт, как утопленнику. Нет бы к кузнецу прибиться какому, или лекарю, как планировал...
Твое эмоциональное состояние продолжает вызывать опасения.
— Ой, да завали ты, а... — вяло откликнулся я, и пошел за вёдрами. — Будто мне в прежней жизни ночных смен не хватало...
Ворот колодца заскрипел, загремела цепь. Прикреплённое к ней ведро шлепнуло в невидимую в глубине темную воду. Я выждал пару секунд, пока ведро наполнится, начал крутить ворот обратно, и тут же понял, зачем старику потребовался работник. Колодец был глубокий, ворот шёл тяжело, а изогнутый металлический прут, выполнявший роль рукоятки ворота, приходилось крепко сжимать обеими руками. Холодное и влажное железо так и норовило прокрутиться в ладонях, отправив ведро с водой обратно на дно колодца. С больной спиной да суставами много так не натаскаешься. Да чего там — не уверен, что даже я сам из прошлой жизни справился бы. Хлеб с неба не падает...
Наконец ведро поднялось, я перехватил его за ручку одной рукой, и поставил на край колодца. На дрожащей поверхности заплясали отразившиеся звёзды. Это в первый раз сложно, успокоил я себя, дальше будет проще. Василич же как-то управляется каждый день? Потом подумал, зачерпнул ледяной воды ладонью, протёр лицо, и осторожно хлебнул через край ведра. Зубы заломило, а я наконец хоть немного проснулся. Кстати, о зубах — надо хоть веточкой какой-нибудь почистить, что ли. Нельзя запускать, вряд ли тут хорошие стоматологи имеются.
Я перелил воду в одно из двух стоявших на земле вёдер, прихваченных мной из хлебной избы, кинул колодезное ведро в тёмную горловину, и стал снова, уже более аккуратно, чтобы не бить слишком сильно о воду, отпускать ворот.
Откуда-то потянуло дымом. Я глянул вверх, и увидел, как из печной трубы поднимается тонкая струйка белого дыма.
За спиной послышались шаркающие шаги, мелькнул слабый свет, и я обернулся. Василич держал в руках что-то вроде металлического фонаря с кольцом сверху и с закреплённой внутри свечой, и смотрел на меня, чуть наклонив голову. Огонёк трепетал под лёгким ветерком, отбрасывая тени на лицо старика и заднюю стену хлебной избы, сложенной из потемневших от времени круглых брёвен.
— Сильный, но дурной совсем. — с сожалением заключил он и вздохнул. — Намаюсь... Почто в темноте шатаешься?
— Так кто ж знал, — буркнул я, начиная крутить ворот вверх. — Предупреждать надо.
— Давай шевелись, не копайся. Я уж печь затопил, пора тесто ставить.
Я наполнил второе ведро, подхватил оба, и двинулся за стариком. По пути, разумеется, наступил на какой-то коварно притаившийся камень, дёрнулся, и плеснул водой себе за голенище сапога. Внутри захлюпало, а я медленно вдохнул и выдохнул сквозь зубы.
В хлебной избе, с несколькими торчащими из стен лучинами, было полутемно. Я кое-как разглядел два стола, и несколько крупных деревянных кадушек на полу. Тут не только спину сорвёшь, тут ещё и глаза посадишь. И как старик за столько лет ещё не ослеп? Интересно, а надбавки за вредность тут вообще полагаются?
У открытого устья печи уже стоял Степан, и с сонным видом ворошил разгорающиеся дрова.
— Здравствуй, дядь Максим! — поприветствовал он меня, обернувшись.
За вчерашний вечер мы с мальчишкой неплохо сдружились.
— И тебе здравствовать, Степан... Иван Васильевич, а его-то зачем поднимать? Малой же совсем, ему для роста сон нужен.
— Дядя Максим, я не малой! — возмутился тонким голоском Степан.
Дед сухо ответил: