Глава 9
Иван Васильевич Калачёв оказался удивительным человеком, и едва ли не самым здравомыслящим из всех, встреченных мною к тому моменту в Московском княжестве. Ему было глубоко безразлично, кто я и откуда. Какие-то сомнения, если таковые у него и имелись, он держал при себе. На мою наспех придуманную легенду, что, дескать, пришел я из Пскова пытать удачи и искать работы, а здесь в темном переулке получил по затылку, лишился памяти, и юродствовал да побирался на паперти, покуда кое-какое соображение не вернулось, он лишь однажды согласно кивнул головой — дескать, сойдет. Лишь много позже я узнал, что, назвавшись так, собственноручно причислил себя к не самому уважаемому сословию "гулящих" людей, то есть слуг-вольноотпущенников, беглых крестьян, или должников, чья кабала закончилась оплатой долга или смертью кредитора. Представители других сословий — стрельцы, или "служивые", горожане, или "посадские", и, тем более, крепостные крестьяне, свободы передвижения не имели. Служивые прикреплялись к месту службы, и менять его могли лишь по приказу начальства, посадские повинны были платить "тягло" - что-то вроде налога на содержание слободы, причем считалось тягло общей суммой, и добрые соседи ревностно следили, чтобы никто из слободы просто так не ускользнул, чтобы не платить впоследствии его долю. О крепостных же и говорить нечего. К гулящим везде относились двояко, отчасти завидуя их относительной свободе, отчасти опасаясь, ибо законопослушные среди них были все же меньшинством.
Сам он был из посадских, и занимал небольшую избу в Калашной слободе, в получасе неспешной езды от рынка. Туда мы и двинулись после того, как я вылечил Ивану Васильевичу терзавший его "прострел". Сам пекарь и его внук Степан сидели в повозке, которую неторопливо тащил коренастый конёк, я же не стал утруждать животину, и шагал рядом,с удовольствием отправляя в рот куски вкусного калача. Калач по такому случаю пекарь щедро достал из мешка.
А предложил остановиться у него старик почти сразу, как я закончил "лечение". Процесс оказался совсем несложным, и собственный дух старика справился бы сам, если бы тот был немного моложе и имел чуть больше жизненной силы.
Для правдоподобности я от души намял ему поясницу кулаками. Иван Васильевич медленно и недоверчиво выпрямился, охая, ощупал спину, покрутился в стороны...
— Ручищи у тебя хуже клещей кузнецких... — проворчал он. — А ты, молодец, работу часом не ищешь? А то нам с внучком мешки с мукой таскать несподручно.
Родных у старика, кроме внука, не было. Отец ребёнка погиб аккурат восемь лет назад, в сражении под Москвой против войск крымского хана Девлета Гирея, а мать, единственная дочь Ивана Васильевича, умерла через год от кишечной хвори. Про себя я решил, что, скорее всего, это была дизентерия, и в очередной раз неприятно поразился состоянию медицины 16 века. Мальчишка остался сиротой, и суровый старик забрал его из опустевшей избы в Стрелецкой слободе к себе, вырастил, а теперь понемногу приучал к делу.
Перед выездом с рынка я решил, что всё-таки злоупотреблять добротой не стоит, подошел к Ивану Васильевичу, и, убедившись, что Степан не слышит (мальчишка увлеченно прилаживал повозку к упряжи конька), неловко сказал:
— Иван Васильевич, я, конечно, от крыши над головой и работы отказываться не хочу... Да вот только проблема есть. Я тут утром сегодня по глупости кое-где пошумел...
Старик зыркнул хмуро:
— Это где же?
Я вздохнул и почесал затылок.
— Ну... В Стрелецкой слободе.
— И сильно пошумел-то?
— Изрядно... Пару лиц попортил, да с головой тамошним повздорил. Думаю, искать меня будут. Как бы беды на тебя не навлечь.
Иван Васильевич задумался, покряхтел, пожевал губами. Потом молча стянул через голову потрёпанный фартук, вытряхнул его, аккуратно сложил узловатыми руками, и перекрестился.
— Против Господа или государя есть за душой чего?
Я честно помотал головой, потом подумал, вытащил из-под рубахи крест и приложил к губам.
Старик ухмыльнулся, замолчал ненадолго, а потом негромко сказал:
— Слава богу, опричное семя окаянное повывели... Ты, главное, мордой сильно не высовывайся первое время, а то вон, приметный какой. Служивые, в случае чего, по клетям не полезут, а наши не выдадут, есть мыслишка такая... Работник толковый на дороге не валяется. А ты ещё и костоправ отменный...
И он с удовольствием выпрямился и расправил плечи.
Иван Васильевич, узнав, что я бездомный и безработный, в самом деле предложил мне не просто помощь, а самую настоящую, официальную работу. Будучи посадским калачником, он имел право нанимать себе помощников. От меня требовалось взять на себя физически тяжелый труд в его пекарном деле, который сам он не мог выполнять в силу здоровья, а Степан - возраста. Взамен предложил стол и кров на первое время, а коли хорошо себя покажу - так и деньгу. Мне большего и не надо было, так что я с радостью согласился.
На мой вопрос, не боится ли он впускать в свой дом незнакомого мужчину, Иван Васильевич равнодушно ответил, что девок на выданье, золота и каменьев самоцветных в доме у него нет, а ежели мне что другое надобно, так проще сразу сказать и голову не морочить.
Вот так и вышло, что в Калашную слободу я направлялся во вполне благодушном настроении. С удовольствием жевал калач, щурился от лучей солнца, клонящегося к вечеру, слушал, как фыркает, отмахиваясь ушами от обнаглевших слепней конёк Рыжик. Иван Васильевич сидел в повозке, туда же я закинул посох, а Степан с гордым видом сидел без седла на Рыжике, и держал поводья. Конь, в свою очередь, иногда косился глазом назад, и всем своим видом показывал, что без мастерского управления маленького хозяина нипочём бы дорогу домой не нашёл. А может, это у меня фантазия разыгралась. Думать же о проблемах совсем не хотелось. Ну их нафиг, надоело. Я занят, я ем.
Возможно, отчасти моя легкомысленность объяснялась тем, что к концу своих вторых суток здесь я до сих пор не воспринимал происходящее полностью всерьёз. Круто, конечно, забавно, интересно, но... Не может же это все быть правдой. Умер и воскрес? Московское царство? Смешно. Казалось бы, вот я сам, иду своими ногами, вот в руке моей вкусный калач, я вижу и слышу разное вокруг, и все выглядит вполне реально. Но поверить в реальность этой реальности до конца не получалось. Где-то на уровне подсознания я был уверен, что в момент настоящей опасности и угрозы окружающий мир остановится, и пропустит страшный момент, а если случится непоправимое - начнется заново, как в видеоигре. Стоило обстоятельствам лишь немного измениться в лучшую сторону, как проблемы, ещё утром пугавшие до дрожи, отодвинулись далеко на задворки разума.
Калашная слобода оказалась не чета Стрелецкой. Она была заметно меньше, и не имела собственной стены вокруг. Просто одна улица, с каменными белыми палатами, плавно переходила в другую, вдоль которой стояли в основном одноэтажные небольшие деревянные избы. Внутри слободы, впрочем, каждый двор уже имел собственную глухую ограду в полтора человеческих роста.
В отличие от украшенных богатой и изящной резьбой ворот двора купца Ермолина, здесь ворота были совсем простые, даже не крашенные. Степан спрыгнул с коня, с усилием откинул тяжёлую металлическую полосу затвора, лежавшую поперек створок, и открыл скрипучие ворота. Рыжик мотнул головой и вошёл во двор, таща за собой повозку с сидящим в ней стариком. Внутри двор оказался небольшим, неправильной формы и не самым ухоженными. Большая часть была попросту вытоптана, кое-где пробивались вялые пучки сорняков. Кроме одноэтажной избы, я увидел ещё несколько строений: маленькую клеть, приподнятую над землёй на ножках, два похожих друг на друга домика с кирпичными печными трубами, двускатную крышу, уходящую прямо в землю. В дальнем конце двора из земли торчал покосившийся кол, вокруг которого в земле была вытоптана ровная канавка, а рядом лежала кучка сена. Степан провел Рыжика вглубь двора, ловко распряг, и привязал к этому колу длинной веревкой.
— ... дважды ставить надо. Поутру замесить, да в тепло поставить. Потом в ледник убрать. Потом достать, да снова в тепло. А как второй раз поднимется - обмять хорошенько, да и в печь... Да ты слушаешь ли?!
Раздраженный голос Ивана Васильевича выдернул меня из задумчивости.
— Сейчас вечерять будем. Степан покуда коня почистит. Хлеб в избу снеси, что не съедим - на сухари пойдет. Ночевать в сенях будешь, а как холода пойдут - в пекарне, либо в бане.