– Чё орал?
– Я ття перееду, грит, тварь, когда-нить! Про Хомяка-то. Может, и переехал?
– Да чё ты несешь-то, у него машинешка – газ шесят шесь. На ней щебень не возят.
– Ну, ты прям всё знаш, кака машина, чё кто возит?! На ей чё, человека переехать нельзя?
– Ак, я с ими работала ж, чё не знать-то.
– При чем здесь щебень, запутали меня совсем.
– При том, что там щебень был навален.
– Так одно другому не мешат.
– Ой, чё спорите, не мог Лёха это сделать, он поорет-поорет да отходит.
– Да уж! Это на его не похоже, бесхарактерный он. Скока ему говорили: «Сучка не захочет, кобель не вскочит», так нет, всё верит своей потаскушке.
– Ну да, было б на чё смотреть! Рожа у её страшная, вечно недовольная, на голове чё попало, химка эта, не пришей к манде рукав.
– Так чё ей тебе улыбаться-то, ты же не мужик?
– Да они чё-то и без улыбаний к ней липнут.
– Ну и не завидуй! У тебя свой есть, тебе-то что?
– Ой, не говори, она мне вообще кобылу напоминат, лошадинна така харя!
– Не, ну правда, чё они в ей находят?
– Видать, шибко хорошо одно дело делает!
– Видать… – наступило небольшое затишье.
– Жалко Хомяка-то! Как его звали хоть?
– Ликсандр вроде?
– Точно! Сашка… Хороший был мужик!
– У неё таких хороших – пруд пруди, а тут семья без кормильца.
– Не говори.
– Так это когда случилось-то?
– Да два дня назад. Завтра уж хоронить будут.
– Надо сходить на похороны.
– Пойдем, конечно.
Они опять затихли.
– Ладно, девки, пошли домой, поздно уж, да и чё-то исти хочется.
– Исти, спасти, срасти. Колхозники, блин! – сказала одна из них, видать, из нефтяников.