Толпа не умолкала.
Я снова взглянул на песок арены и повторил:
— Скерд.
— Скерд! Скерд! Скерд!
Внизу, на арене, где только что лежал Дакс, на песке появился светлый круг: гладкий, борозда к борозде, и к нему уже выводили следующую пару бойцов. Спикул посмотрел вниз, на песок, раздавил горошину и сплюнул шелуху себе под ноги. Двое ветеранов переглянулись; один кивнул на дальнюю арку, куда ушёл убийца Дакса, обронил фразу вполголоса, качнул головой из стороны в сторону и отвернулся.
На арене застучало железо. Я посмотрел туда же, куда и весь ряд, но не увидел ни щитов, ни ударов: всё слилось в одно жёлтое пятно.
Я моргнул.
Будто бы снова услышал:
— Скерд! Скерд! Скерд!
Тряхнул головой.
Крики трибун сменились на удары сердца.
Я посмотрел на арену. Поединок почти завершился. Боец из нашего людуса уже победил. Его противник тянул к небу руку, оттопырил палец.
Пощадили. На этот раз.
Толпа скучающе загудела.
Охранник у прохода свистнул, указал рукой на выход. Ветераны поднялись, я тоже встал. Друг за другом мы пошли по стёртым ступеням лестницы.
Гул трибун остался за спиной.
Повозка тронулась первой. Колонна бойцов людуса пошла за ней вниз, к городским воротам. Рудольф нагнал нас за первым же поворотом, пошёл рядом со мной. Скосил глаза на строй. Будто бы проверил: все ли на месте. Потёр ноготь.
— Из первого людуса тот боец, — сказал он.
Я кивнул.
— Толпе он пришёлся по нраву, — сказал Рудольф, понизил голос. — Такого не забудут, станут звать. Особенно на такие бои. Кому понадобится бой без пощады — тот его и купит. Чтобы угодить толпе. Новичка с ним больше не поставят. Раскошелятся на ветерана. Иначе толпа не поймёт.
Рудольф посмотрел мне в лицо и тут же отвёл взгляд.
Не заметил, как я снова кивнул.
У арки колонна вытянулась в нитку; стражник пропускал нас через ворота по одному. Тыкал древком в грудь, вёл подсчёт. Досчитал, махнул рукой — проходите.
Отвернулся.
В людус мы явились затемно. Сразу же пошли ужинать. В столовой нас встретили раненые. Пристали с расспросами, рассматривали свежие пальмовые ветви. Будто бы и не заметили, что нас сегодня стало на одного меньше.
Я тоже поел — без аппетита.
После ужина пошёл в камеру: устал. Увидел там, у стены, подсохшую пальмовую ветвь. Мазнул по ней взглядом, улёгся на тюфяк. Дверь ещё не заперли, но я уже закрыл глаза. Ни скрипа шнурка, ни шагов охранника — тишина.
Молчала даже Капуя.
Только стучало сердце.
Оно будто бы выкрикивало имя.