Она обрушился на меня внезапно, словно всё это время стояла за спиной и ждала: крик, свист, топот тысяч сандалий по камню. Себя я услышал в последнюю очередь. Я хрипел на вдохе, со свистом, и не мог это остановить.
Я стоял в трёх шагах от Квинта, сжимал в левой руке сику. Противник дышал часто, с хрипом, его плечи ходили ходуном. Он держал палец прямо — знак сдачи, — но рука в локте выворачивалась вбок, и ему приходилось выправлять её.
Я наклонил голову и заглянул в прорезь его шлема.
Он смотрел не на меня, а на почётный навес. Я посмотрел ему в глаза. Затем опустил взгляд ниже — на узкую полосу голой кожи между краем шлема и наплечником.
Потом тоже поднял глаза на навес. Сжал рукоять.
Судья подошёл, вскинул палку между нами и повёл ладонью, словно разводя нас в стороны. Потом переступил с ноги на ногу и почесал шею под краем туники.
В тени под навесом сидели трое. Один из них был устроителем. Кто именно, с песка не разобрать. Первый говорил, наклонившись к соседу. Второй слушал и кивал. Третий лениво взял с подноса кубок и сделал глоток.
Они не спешили. А человек передо мной стоял на коленях и ждал, когда они завершат свою беседу.
С моего клинка капнула кровь.
Квинт стоял на коленях и показывал в небо пальцем.
Я тоже ждал.
Судья отошёл к барьеру, облокотился на него спиной и равнодушно разглядывал верхние ряды. Второй судья, стоявший у чёрного проёма, зевнул во весь рот и потянулся, заведя жезл за голову.
Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.
Во рту пересохло.
На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.
Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.
Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.
Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.
Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.
У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.
Вердикт вынесен.
Будет жить.
Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.
Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.
К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.
Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.
Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.
По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.
Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.
И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.