— А потому что считать толком и нечего... Чего тебе, Максим? — обернулся он ко мне.
Один из братьев тут же осмотрительно исчез с глаз недовольного батюшки (второй у дальнего края двора вычищал коня, и участия с самого начала не принимал), а я, обрадованный тем, что разговор сам собой сразу повернул в нужное русло, сказал:
— Да я, Андрей Яковлевич, почитай, за тем же... Люди, сказывают, в городе хворать начали.
— А чего им не хворать? —хмуро осведомился голова. — Чай, все живые и грешные.
Я медленно вдохнул, собираясь с мыслями.
— Тут вишь, какое дело, Андрей Яковлевич... Я эту хворобу знаю. Видал, во Пскове ещё, несколько лет назад.
Голова хмыкнул.
— Стало быть, точно от поляков... Ну знаешь, и чего? Оно и ладно, что знаешь, проще будет.
— Да не будет, Андрей Яковлевич. Зараза это... поганая.
Андрей тут же напрягся и насторожился.
— Зараза? Мор, что ли? Железою? Сызнова? О, Господи, помилуй...
Я понял, что говорит он о бубонной чуме, и поправился:
— Зараза, но не такая. Другая. Не такая страшная.
Андрей Яковлевич в сердцах сплюнул наземь.
— А чего тогда страху наводишь? Не темни, Максим, прямо говори, чего сказать хотел, нет у меня терпения нынче попусту болтать.
Удивительно было видеть обычно сдержанного голову в таком нервозном состоянии, но понять его было можно: больше половины испечённого сегодня хлеба пропадёт впустую, сколько это продлится — неизвестно, а тут ещё и новенький туману решил напустить.
По двору пролетел порыв стылого сентябрьского ветра, который пах близкими первыми заморозками и скорой зимой, и я невольно поёжился: старая, с чужого плеча, телогрейка тепла почти давала, а обзавестись собственной подходящей сезону одеждой я до сих пор не сподобился.
Андрей Яковлевич заметил и покачал головой:
— Одёжа у тебя — срам один, конечно. Юродивый на паперти и то лучше одет бывает. Не позорился бы, ведь не пьянь какая подзаборная.
Я поморщился и махнул рукой:
— Да всё недосуг, Андрей Яковлевич... Да и в холоде человек стареет медленнее. Ну да не о том ведь речь! Я ж чего пришёл? Андрей Яковлевич, я знаю, как слободу от напасти уберечь.
Голова задумался, несколько секунд смотрел на меня внимательно, затем медленно кивнул и сказал уже более спокойно и деловито, будто обрадовался подвернувшейся возможности не думать больше о неудачной торговле:
— Ну, коли так, пойдем в избу, потолкуем. Сдаётся мне, не на две минуты это.
Изба Андрея Яковлевича была больше нашей, светлая, чистая и аккуратная. Чувствовалось, в отличие от бобыльей берлоги Василича, присутствие женской руки. Полы выскоблены до белизны, печь побелена, на столе чистая скатерть, у стен тяжелые сундуки. Ни пылинки нигде, ни паутинки. В дальней стене маленькая, меньше человеческого роста, дверь — там, вероятно, находилась светлица, в которой проводила последние незамужние дни Марья Андреевна. Братья же Иван и Борис обитали в отдельной пристроенной клети с отдельным входом.
Я поискал взглядом красный угол, нашёл, машинально перекрестился.
— Марья! — строгим громким голосом произнёс Андрей Яковлевич. — Еду на стол подай.
За дверью светлицы раздался шум, и в избу выглянула Марья.
— Чего смотришь? — так же строго сказал ей отец. — Гость у нас. Стол накрой, а братьям в клеть снеси.
— Го-о-ость...! — насмешливо прыснула Марья. — Что, Максим, нешто уже все углы во дворе женихом моим посчитал, решил за дела взяться?
Я почесал бороду.